Мы спустились по широкой лестнице вниз и отправились в медницкую мастерскую. Кузницы на Рабском дворе не было, но трое рабов, мастеров по меди, изготавливали не только ошейники рабов, но и медную посуду, которую потом лудили оловом. Реды уже знали, что соли меди ядовиты. Там я, прежде чем вставить шею в специальный станок, взял в руки ошейник шириной в дюйм и толщиной в три миллиметра, луженый изнутри, и прочитал на нём надпись, выбитую на меди стальными чеканами на кеофийском языке:

— Валент Карт раб луртия Нир Талг Марениса.

Надсмотрщик чуть из штанов не выпрыгнул:

— Ты что, умеешь читать?

— Не знаю, господин Хулус, — насмешливо ответил я, — просто мне показалось, что именно это должны означать эти знаки.

Сначала раб-медник вложил в станок ошейник, затем я засунул в него свою шею и через пять минут моё рабство обрело законную силу Кеофийской империи. Пока что оно не казалось мне столь уж ужасным, а ублюдок Нир после командира Сандерса кому угодно покажется лапушкой и зайчиком, белым и пушистым. Мы вышли через двойные ворота наружу, но направились не к поместью, а наискосок, к небольшому военному лагерю. В нём на громадном манеже как раз тренировались кеофийские кавалеристы, причём в полном боевом облачении, вылитые византийские катафрактарии в чешуйчатых, причём вооруженные длинными топориками. Однако, меня куда больше заинтересовало то, что посередине манежа находилось нечто вроде трассы для соревнований по конкуру, правда, препятствия на ней были невысоки. Редийские лошади были плохими прыгунами.

Хулус подвёл меня к начальнику манежа, здоровенному вислоусому и носатому мужику лет пятидесяти. Узнав о том, что я умею ездить верхом Клеут даже икнул от неожиданности, но быстро с собой справился и удивлённым голосом спросил меня:

— Послушай-ка, тщедушный раб, ты не смерти ли себе ищешь? У нашего господина не забалуешь. Если ты расшибёшься насмерть, то спрос будет в первую очередь с меня.

Вместо ответа я попросил:

— Я вижу там у вас пасутся свободные лошади, господин Клеут. Не могли бы вы дать мне их любимое лакомство, чтобы я выбрал себе коня, подружился с ним, а потом оседлал?

От моего вопроса глаза у Клеута мигом сошлись в пучок и он, минуты две глядя на кончик своего длинного носа только сопел, но потом рубанул воздух ладонью и прорычал:

— Эй, вы, бездельники! Быстро принесли сюда сладкие стебли и упряжь. Этом мозгляк хочет вас чему-то научить.

Человек десять прохлаждающихся парней лет тридцати и старше моментально пришли в движение. Мне быстро принесли холщовую сумку с толстыми стеблями растения, похожего на сахарный тростник, я надел её на себя и пошел к лошадям. За мной потянулась толпа народа. Когда мы приблизились к лошадям, то мне сразу же приглянулся на редкость красивый и статный вороной жеребец. Он был мало того, что самый крупный, так ещё и выглядел намного живее всех остальных валухов. Именно к нему я и направился, зато все остальные редийские кавалеристы встали, как вкопанные и принялись громко, с надрывом в голосе, восклицать:

— Господин Клеут, зря вы разрешили рабу выбрать коня. Смотрите, раб идёт прямо к Ферамору. Убьёт он его.

Спасибо, что подсказали мне имя этого красавца. Отмахиваясь от остальных коней, я поманил Ферамора за собой и стал скармливать ему сладкое лакомство. Когда он слопал три стебля, я сорвал несколько пусков сухой травы и принялся массировать его шкуру, время от времени давая откусить ему тростника. При этом я ласково разговаривал с ним и никуда не спешил. Хорошенько почистив малость подзапылившегося коня, я немного побегал с ним взапуски, после чего, взяв в левую руку недоуздок и крепко ухватившись обеими за гриву, я с разбега взлетел на коня и принялся нарезать круги по большой поляне.