– Да, папа, – сказала я.

Папа тут же развернул газету и начал жаловаться на цены на табак.

– Они собираются задушить мелких фермеров. Это просто очередной способ погубить Старый Юг, – проворчал он.

Почему это было важнее для него, чем то, что случилось с мамой? Почему все, кроме меня, оставались слепы и не замечали того ужасного периода, который для нее наступил, как она изменилась и потускнела. Я спросила об этом Лоуэлу. Убедившись, что ни Эмили, ни папа не слышат, она ответила:

– Никто так не слеп, как те, кто не видят.

– Но если они ее любят, Лоуэла, как, несомненно, должны, почему они предпочитают не обращать внимания на это?

Лоуэла посмотрела на меня так, что я все поняла без слов. Папа должен был любить маму, думала я, как-то по особенному. Ведь он женился на ней, он хотел детей от нее, и они у них были; он выбрал ее и сделал ее хозяйкой плантации, она носила его имя. Я знала, как это много для него значит.

А Эмили – несмотря на ее полные ненависти и подлости поступки, ее фанатичную религиозность и твердость – все еще оставалась дочерью своей мамы. Это была ее мать, которая постепенно умирала. Эмили должна была жалеть ее, сострадать ей, хотеть помочь.

Но, увы, Эмили продолжая больше времени отводить молитвам, чтению Библии и пению церковных гимнов. И когда Эмили читала свою Библию или молилась, мама сидела или стояла не двигаясь, на ее милом лице лежала тень, глаза – безжизненны и неподвижны как у загипнотизированного человека. Когда религиозные чтения Эмили заканчивались, мама бросала на меня взгляд, полный глубокого отчаяния и удалялась в свою комнату.

Тем не менее, хотя мама питалась не очень хорошо после смерти Евгении, я заметила, что ее лицо округлилось, и в талии она располнела. Когда я обратила на это внимание Лоуэлы, она сказала:

– Не удивительно.

– Что ты имеешь в виду? Почему – не удивительно, Лоуэла?

– Это все из-за мятного ликера, сдобренного бренди, и конфет. Она просто фунтами их ест, – сказала Лоуэла, покачав головой, – она совсем не слушает меня. Нет, мэм. Все, что я ей говорю, от нее отскакивает как от стенки, и я слышу только собственное эхо в этой комнате.

– Бренди! А папа знает?

– Подозреваю, что да, – сказала Лоуэла. – Но все, что он сделал, так это приказал Генри принести очередной ящик бренди. – Она с отвращением покачала головой. – Это к добру не приведет.

Я запаниковала. Жизнь Мидоуз была печальна без Евгении, но без мамы – она стала бы просто невыносимой. В семье со мной остались бы только папа и Эмили. Я поспешила к маме и нашла ее сидящей за туалетным столиком. Она была одета в один из своих шелковых пеньюаров и в бургундский халат. Мама причесывалась, но ее движения были медленнее, чем это обычно бывает. Мгновение я стояла в дверях, рассматривая маму: она сидела, не шелохнувшись, невидящим взглядом уставившись на свое отражение.

– Мама, – крикнула я, садясь рядом с ней. – Хочешь, я сделаю что-нибудь для тебя?

Сначала я подумала, что она меня не слышит, но она глубоко вздохнула и повернулась ко мне. Я услышала запах бренди, и мое сердце упало.

– Здравствуй, Виолетт, – сказала она и улыбнулась. – Сегодня вечером ты выглядишь так мило, но впрочем ты всегда выглядела мило.

– Виолетт? Я – не Виолетт, мама. Я – Лилиан. Мама посмотрела на меня, но я была уверена, что она меня не слышит.