Через 16 лет после освобождения написал Семпрун свой «Долгий путь». Ему сначала надо было достичь, видимо, необходимой писателю высоты отстранения, освободиться от тяжкого бремени страшного прошлого, чтобы вновь, уже сочиняя роман (по-русски мы бы назвали его скорее повестью), проделать этот крестный путь. И книга получилась: это не просто повествование о нацистских зверствах, это написанная прекрасным — сдержанным, безыскусным и вместе с тем красочным — языком высокая и трепетная проза, вызывающая у читателя не только сопереживание, но ощущение трагизма, которое не спадает до самого конца. Острая наблюдательность, тонкий и точный психологический анализ. Мастерская передача неоднородности времени: калейдоскоп юношеских воспоминаний и ощущаемые нами как страшная бесконечность четверо с половиной суток в арестантском вагоне.

Критики в один голос отмечали влияние Пруста, которое признает и сам Семпрун. Но наплывы, отступления, воспоминания о безмятежном или тревожном прошлом, которые встречаются и у наших замечательных писателей, — разве это не естественно (даже нельзя назвать это литературным приемом) для переосмысления жизни, тем более в пограничной ситуации рядом со смертью, разве для этого надо быть прустианцем?! И дело не в том, что так писал Лев Толстой задолго до Пруста (что, разумеется, нисколько не принижает мастерства французского классика). Дело, видимо, в том, что без этого невозможно передать напряженность и трагизм пограничной ситуации. Петер Эгри, тонкий венгерский критик, в блестящей монографии о современном перевоплощении прустовской формы, построенной на исследовании творчества Семпруна и выдающегося венгерского беллетриста Тибора Дери, ныне покойного, точно подметил, что тяга Семпруна к приемам Пруста ничего общего не имеет с декадансом (который не был чужд французу), что если Пруст и его герой ищут и находят в своем детстве прибежище от угрожающего настоящего, Семпруну и его герою воспоминания не заслоняют куда более жестокое настоящее, а, напротив, придают волю к борьбе, к жизни.

Нас-то не удивишь описанием нацистских зверств. Впрочем, автор честно сообщает, что другим приходилось много хуже. Что сблизит советского читателя с Семпруном и его героями, так это, наверно, их борющийся дух, сила их внутреннего сопротивления, человечность и чувство товарищества. И какие удивительные слова — простые, но волнующие — находит автор, чтобы передать значимость дружеской поддержки: «…Это как день и ночь… Когда приходится добираться самой, или когда тебе кто-то помогает». Вот повешенный за саботаж неизвестный русский парень, чья смерть, пишет автор, «стала для нас примером». Вот простой парень из Семюра, безымянный спутник испанского интеллигента, ставший как бы названым братом рассказчика, помогающий ему выстоять и сам умерший у него на руках, прошептав: «Не бросай меня, друг…». И он не бросил их, написал о них кровью своего сердца — уже за одно это надо быть благодарным Семпруну.

Сейчас, когда и у нас поднимаются клубы националистического угара, книга Семпруна ценна подлинным, нелозунговым интернационализмом, замечательно слитым с его гордым испанским патриотизмом. Потрясает сцена убийства еврейских детей, но не оставляют равнодушными и размышления о немцах. Сознание рассказчика не затуманила злоба, которая могла бы охватить его, когда прямо в лицо арестантам полетел камень, брошенный немецким мальчишкой. И где — в Трире, на родине Маркса, какое испытание для неофита марксизма!

Автор не случайно предварил свою книгу посвящением шестнадцатилетнему сыну. Ибо это своеобразный роман воспитания — по обстоятельствам вроде бы ничего общего не имеющий с таким романом XIX или XVIII века. Сопоставим: «Исповедь» Руссо, где автор не без расчетливого самоуничижения признает кражу серебряных ложек, за которую была изгнана неповинная служанка, и роман Семпруна о бухенвальдском концлагере, где кража заключенным хлеба у товарища означала не только его убийство, но — «непоправимый удар для каждого из нас.