— Твой глаз, наррагансет, как безошибочный компас для рулевого, а твои ноги как неутомимый боевой конь, — сказал последний, уперев приклад своего мушкета в конец гнилого бревна и прислонясь к его стволу для опоры. — Если ты встаешь на тропу войны с таким же усердием, как исполняешь наше миролюбивое поручение, колонистам следует бояться твоей неприязни.

Второй обернулся и, не снимая ружья, покоившегося у него на плече, ответил, указав на несколько деревьев:

— Мой отец — этот самый платан; он опирается на молодой дуб. Конанчет — прямая сосна. В седых волосах много хитрости, — добавил вождь, сделав несколько шагов вперед, пока его палец не лег на руку Смиренного. — Могут ли они назвать час, когда мы будем лежать под мхом, как мертвый болиголов?

— Это превосходит мудрость человека. Хватит и того, сахем, если, упавши, мы сможем искренне сказать, что земля, накрытая нашей тенью, достаточно хороша для нас. Твои кости будут лежать в земле, по которой ходили твои предки, а мои пусть белеют под сводами какого-нибудь угрюмого леса.

Спокойное лицо индейца исказилось. Зрачки его темных глаз сузились, ноздри раздулись, выпуклая грудь вздымалась, но затем все успокоилось подобно ленивому океану после бесплодного усилия вздыбить свои воды разбухшей волной во время общего штиля.

— Огонь стер следы мокасин моих отцов на земле, — сказал он с умиротворенной, хотя и горькой, улыбкой, — и мои глаза не могут их отыскать. Я умру под тем пологом, — он показал сквозь просвет в листве на синее пятно неба, — и падающие листья покроют мои кости.

— Зато Господь связал нас новыми узами дружбы. Вон там тисовое дерево и тихое кладбище вдалеке, где поколения моего народа спят в своих могилах. Место, белое от камней с именами…

Смиренный внезапно замолчал, а когда поднял глаза и взглянул на своего спутника, то успел заметить, как любознательный интерес последнего вдруг сменился холодной замкнутостью и как вежливо индеец переменил тему разговора.

— За тем холмиком есть вода. Пусть мой отец попьет и подкрепится, чтобы он дожил до того времени, когда сможет лежать в вырубках.

Второй кивнул, и они молча проследовали к этому месту. По времени, затраченному на требуемый отдых, могло показаться, что путники проделали долгую и далекую дорогу. Однако наррагансет ел более умеренно, чем его спутник, ибо казалось, что его душу гнетет груз, гораздо более обременительный, чем усталость, которую претерпевало тело. Тем не менее внешне хладнокровие мало ему изменило, ибо во время молчаливой трапезы он сохранял вид скорее достойного воина, нежели человека, на поведение которого может сильно повлиять душевная скорбь. Умиротворив природу, оба поднялись и продолжили свой путь через непроходимый лес.

Примерно с час после того, как они покинули ключ, наши путешественники двигались быстро, не отвлекаясь каким-либо мимолетным впечатлением или временной остановкой. Однако к концу этого часа быстрота шага Конанчета стала убывать, а его взгляд, прежде постоянно устремленный вперед, начал блуждать в какой-то нерешительности.

— Ты потерял те тайные знаки, благодаря которым мы так далеко проложили себе путь в лесу, — заметил его спутник. — Одно дерево похоже на другое, и я не вижу никаких различий в этой дикой природе. Но если ты заблудился, мы можем на самом деле потерять надежду добраться до цели.

— Вот орлиное гнездо, — возразил Конанчет, указывая на названный предмет, расположившийся на верхних побелевших ветвях засохшей сосны, — и мой отец может видеть дерево Совета — этот дуб, но здесь нет вампаноа!

— В этом лесу много орлов, и этот дуб не единственный среди себе подобных.