Конанчет внимательно посмотрел на своего спутника. Спустя минуту он спокойно ответил:

— Разве мой отец когда-нибудь ошибался тропой, идя от своего вигвама к месту, откуда он смотрел на дом своего Великого Духа?

— Эта хоженая тропа — иное дело, наррагансет. Мои ноги истоптали скалу за множество раз, да и расстояние было всего ничего. Но мы прошли не одну лигу леса, и наш путь лежал через ручьи и холмы, через заросли и болота, где зрение человека неспособно обнаружить даже малейшего признака присутствия людей.

— Мой отец стар, — почтительно сказал индеец. — Его глаз не так остер, как тогда, когда он снял скальп Великого Вождя, иначе он заметил бы отпечаток мокасин. Взгляни! — Он показал спутнику след человеческой ноги, едва различимый по тому, как располагались опавшие листья. — Скала истерта, но она тверже, чем почва. Она не может рассказать по своим отметинам, кто проходил или когда.

— Здесь и вправду есть то, что при желании можно принять за отпечаток мужской ноги. Но он всего один и может быть случайной игрой ветра.

— Пусть мой отец посмотрит в обе стороны, и он увидит, что здесь прошло племя.

— Возможно, это и правда, хотя мои глаза не могут обнаружить того, что ты хочешь показать. Но если здесь прошло племя, то пойдем дальше.

Конанчет покачал головой и растопырил пальцы обеих ладоней, изобразив радиусы круга.

— Ага! — сказал он, еще не успев многозначительно ответить жестами. — Вот и мокасины!

Смиренный, так часто и так недавно ополчавшийся на дикарей, невольно стал искать затвор своего карабина. У него был угрожающий вид и поза, хотя его блуждающий взгляд не мог заметить ничего, что вызывало бы тревогу.

Не то Конанчет. Его более острый и более опытный глаз вскоре уловил беглый силуэт направлявшегося к ним воина, временами скрытого стволами деревьев, чьи шаги по опавшим листьям первыми выдали его приближение. Сложив руки на обнаженной груди, вождь наррагансетов ожидал его прихода в позе спокойного достоинства. Он не произнес ни звука, и ни один мускул не дрогнул на его лице, пока ладонь не легла на его руку и подошедший ближе не произнес дружеским и уважительным тоном:

— Молодой сахем пришел навестить своего брата?

— Вампаноа, я шел по твоим следам, чтобы твои уши услышали, что скажет бледнолицый.

Третьим лицом в этой беседе был Метаком. Он бросил надменный и злобный взгляд на незнакомца, а затем, вновь обретя спокойствие, обернулся к своему товарищу по оружию, чтобы ответить.

— Считал ли Конанчет своих юношей с тех пор, как они возвысили клич войны? — спросил он на языке аборигенов. — Я видел, как многие ушли в поля и не вернулись. Пусть белый человек умрет!

— Вампаноа, его привел вампум сахема. Я не пересчитывал своих юношей, но я знаю, что они достаточно сильны, чтобы утверждать, что то, что их вождь обещал, будет сделано.

— Если йенгиз — друг моего брата, то он желанный гость. Вигвам Метакома открыт, пусть он войдет в него.

Филип сделал им знак следовать за собой и зашагал впереди к месту, которое назвал.

Место, выбранное Филипом для своего временного становища, подходило для такой цели. По одну его сторону чаща была гуще обычного; крутой и высокий утес защищал и прикрывал его тыл. Пресный широкий ручей шумел над обломками, с течением времени падавшими с обрыва перед лагерем, а в направлении садящегося солнца ураган проделал длинную и унылую просеку в лесу. Несколько хижин из хвороста прислонились к подножию холма, а скудные орудия домашнего хозяйства были разбросаны среди жилищ дикарей. Весь отряд не насчитывал и двадцати человек, ибо, как было сказано, вампаноа последнее время больше действовали через своих союзников, чем собственными силами.