— Ведите меня к своему вождю, — заявил пленник высокомерно, когда обыкновенная толпа, в чьи руки он попал, стала задавать ему вопросы по поводу его спутника и его самого. — Мой язык предназначен, чтобы говорить с сахемами.

Его послушались, и не прошло и часа, как знаменитый Конанчет стоял лицом к лицу со своим самым заклятым врагом.

Местом встречи стал опустевший лагерь отряда Филипа. Здесь уже собралось большинство преследователей, включая всех колонистов, участвовавших в вылазке. Последние насчитывали Мика Вулфа, лейтенанта Дадли, сержанта Ринга и дюжину жителей деревни.

Результат предприятия к этому времени в общем и целом был известен. Хотя Метаком, его главная цель, ускользнул, однако, когда поняли, что в их руки попал сахем наррагансетов, не было в отряде ни одного человека, который не считал бы свой личный риск более чем полностью оправданным. В то время как могикане и пикоды сдерживали свое ликование, чтобы не польстить гордости пленника таким свидетельством его значительности, белые люди теснились вокруг него с нескрываемым интересом и радостью. Но поскольку он сдался индейцу, склонялись к тому, чтобы оставить вождя на милость его победителей. Возможно, некий глубоко взвешенный политический расчет оказал свое влияние на этот акт показной справедливости.

Помещенный в центре любопытствующего круга, Конанчет тотчас оказался перед лицом главного вождя племени могикан. Это был Ункас, сын того Ункаса, которому сопутствовала удача с помощью белых в конфликте с его, Конанчета, отцом, злополучным, но благородным Миантонимо. Ныне рок распорядился, чтобы та самая злосчастная звезда, что управляла судьбами предшественника, распространила свое влияние на второе поколение.

Народ Ункаса, хотя и не такой сильный, как прежде, и утративший многое из своего особого величия благодаря развращающему союзу с англичанами, все же сохранил большинство прекрасных качеств дикарского героизма. Тот, кто теперь выступил вперед, чтобы принять своего пленника, был воином среднего возраста, хорошего телосложения, серьезного, хотя и свирепого, вида и со взглядом и чертами лица, выражающими все те противоречивые черты характера, которые делают воина-дикаря почти настолько же восхитительным, насколько и ужасным. До этого момента вожди-соперники никогда не встречались, исключая сумятицу битвы. Несколько минут никто не заговаривал. Каждый стоял, разглядывая тонкие черты, орлиный взгляд, гордую осанку и суровую серьезность другого с тайным восхищением, но и с невозмутимым спокойствием, желая полностью скрыть работу своей мысли. Наконец они постарались придать лицу выражение, подходившее к роли, которую каждый должен был исполнить в предстоявшей сцене. Выражение лица Ункаса сделалось ироничным и ликующим, а его пленника — еще более холодным и равнодушным.

— Мои юноши, — сказал первый, — поймали лиса, притаившегося в кустах. У него были очень длинные ноги, но не хватило духа ими воспользоваться.

Конанчет скрестил руки на груди, а взгляд его спокойных глаз, казалось, говорил врагу, что столь обычные уловки недостойны их обоих. Второй то ли понял это, то ли более высокие чувства возобладали, ибо он добавил более тактично:

— Разве Конанчет устал от жизни, что оказался среди моих юношей?

— Могиканин, — ответил вождь наррагансетов, — он был там раньше. Если Ункас пересчитает своих воинов, он увидит, что некоторых недостает.

— У индейцев с островов нет преданий! — заявил тот, с иронией посмотрев на вождей возле себя.