Герцог твердил эти слова, переодеваясь к ужину, и, видимо, именно благодаря им ощутил глубокую благодарность слуге за бокал шампанского, поднесенный ему, когда он спустился в гостиную. Часы как раз пробили девять.

Гостиная была украшена белыми лилиями, и он в душе пожелал никогда больше не видеть такого количества этих цветов, пока не обретет вечного покоя в могиле.

Потом герцогу пришло в голову, что если ему свадьба не понравилась, то для Магнолии она, вероятно, была событием радостным, и он по крайней мере должен постараться не портить ей удовольствие.

Едва он подумал о жене, как она вошла в комнату.

На Магнолии было прелестное платье, хотя герцогу показалось, что оно чересчур претенциозно, особенно для вечера вдвоем с мужем.

Он надеялся, что через несколько лет она не станет похожа на свою мать, и думал, что, если дело будет к тому клониться, ему придется делать все от него зависящее, чтобы это предотвратить.

Когда Магнолия шла через гостиную, герцог отметил, что она намного стройнее, чем он ожидал, и, кроме того, ей присуща грациозная женственность, необычная для столь юной девушки.

Она могла бы стать балериной, подумал он, пытаясь вспомнить, входят ли уроки танцев в круг образования американских девушек.

Глядя немного в сторону, герцог сказал:

— Я полагаю, вы не откажетесь от бокала шампанского. Это был трудный день для нас обоих.

— Благодарю… вас.

Голос ее дрожал, словно она стеснялась или чего-то боялась.

Герцог подал ей бокал и, когда Магнолия взяла его, с удивлением заметил, что рука у нее дрожит.

— Давайте присядем, — предложил он. — Вам пришлось простоять несколько часов, пока мы раскланивались с этим бесконечным потоком гостей.

Следуя совету герцога, Магнолия села, и он впервые обратил внимание, что волосы у нее очень светлые и даже слегка отливают серебром.

Таких волос герцог не видел еще ни у одной женщины. Кроме того, его поразила необычайная белизна ее рук.

Он хотел повнимательнее рассмотреть ее лицо, но не успел: подали ужин, и Магнолия встала, отставив бокал. Герцог вежливо предложил ей руку.

Ему показалось, что она на секунду заколебалась, прежде чем осторожно коснуться пальчиками его руки.

Теперь герцог был почти уверен в том, что он прав и Магнолия действительно боится его.

Ему это показалось странным, и мысленно он заменил слово «боялась» на «стеснялась».

Разумеется, стеснялась — а как же иначе! Любая девушка будет стесняться, впервые оставшись наедине с мужчиной, которого она никогда до этого не встречала, хотя и носит теперь его имя!

Столовая тоже была украшена белыми лилиями, но они не так бросались в глаза среди золотых канделябров и старинных кубков, которые, герцог не сомневался, его жена, как и любая американка, по достоинству оценит.

Он не забыл, как накануне за ужином миссис Вандевилт ясно дала понять, что все фамильные драгоценности Оттербернов — ничто по сравнению с тем, чем владеет она, ибо они с мужем скупали древности по всей Европе.

Леди Эдит рассказывала герцогу о коллекции картин мистера Вандевилта, а миссис Вандевилт, описывая статуэтки, мебель и гобелены, которые были у нее дома, напрямую заявила, что их история насчитывает вдвое больше лет, чем возраст любой вещи, принадлежащей Оттербернам.

Поэтому герцог и спросил у Магнолии:

— Насколько мне известно, ваш отец обожает картины, мать собирает антиквариат, а как насчет вас? Вы тоже коллекционер?

Немного замявшись, она произнесла:

— Едва ли это можно назвать коллекционированием. Я… собираю книги.

— Книги? — переспросил герцог. — Вы имеете в виду — старинные книги?

— Нет, обычные книги, для чтения.