Коляска остановилась; старейший житель деревни поздравил герцога, а маленькая девочка преподнесла Магнолии букет, с которым рассталась с большой неохотой.

У станции герцог с тревогой заметил толпу, явно ждущую их; как он и боялся, украшений различного рода и тут было более чем достаточно.

— Будем надеяться, что это последний прием, который нам придется выдержать, — резко бросил он и неожиданно понял, что впервые после отъезда из замка заговорил со своей женой.

На самом деле он даже ни разу не взглянул на нее: ни когда шел с нею к алтарю, ни когда вел ее из церкви в замок.

Церковь находилась так близко, что нелепо было бы в такой чудесный день ехать в коляске, и герцог, взяв Магнолию под руку, быстро пошел по гравиевой дорожке, покрытой ради торжественного случая красным ковром.

Он не сразу сообразил, что его невесте трудно поспевать за ним из-за нелепого длинного шлейфа, который поддерживали три маленьких пажа, облаченные в белые атласные костюмы времен Людовика XIV.

Шлейф явно был для них слишком тяжел, и детишкам помогали их матери.

Узнав в них своих дальних родственниц, герцог предположил, что затею с пажами придумала Эдит, но дурацкий шлейф был, несомненно, американского происхождения, и герцог возненавидел его так же, как и все остальное, превратившее скромное венчание, задуманное им, в нечто прямо противоположное.

Например — тоже, как он полагал, по настоянию миссис Вандевилт, — их венчал епископ, которому помогали еще четыре священника, а хоры были переполнены певчими, которых зачем-то привезли из Лондона, хотя в приходе и без того был весьма недурной хор.

И даже их ангельское пение не могло заставить герцога забыть, что, несмотря на все его старания, венчание превратилось в малопристойное зрелище.

Огромные сооружения из лилий украшали алтарь, а над каждым сиденьем большим белым бантом был прикреплен букет.

Когда экипаж подъехал к станции, герцог уже не удивился, что маленькая платформа покрыта красным ковром, рядом со входом стоят огромные вазы с лилиями, а из кустов выглядывают американские фотографы и репортеры.

Они налетели на новобрачных, словно пчелиный рой, и засыпали их вопросами. Герцог слышал, как его жена пыталась отвечать на, как ему казалось, наиболее дерзкие слегка испуганным голосом.

К счастью, их уже ждал частный поезд, доставивший Вандевилтов из Лондона; герцог с трудом протащил Магнолию сквозь толпу фотографов и влетел в вагон, приказав проводникам никого не впускать.

Двери закрылись, но камеры лезли в окна, и герцог указал своей новоиспеченной супруге на самый дальний конец вагона.

— Предлагаю, — сказал он, — устроиться там и повернуться к окнам спиной. В этом случае газетчики будут бессильны.

Магнолия, не ответив, повиновалась. Наконец, к несказанному облегчению герцога, поезд тронулся и под приветственные возгласы провожавших медленно покатил мимо машущих руками людей.

В этот момент самообладание, хранимое герцогом весь день, внезапно покинуло его, и он воскликнул:

— Никогда не думал, что мне придется принимать участие в столь омерзительном и вульгарном спектакле!

Сказав это, он встал и вышел в коридор, надеясь отыскать место, где сможет остаться один.

Его настроение не улучшилось от того, что поезд оказался больше, чем он ожидал, и в вагоне ехали еще несколько фотографов и журналистов.

Не имея никакого желания связываться с ними, герцог вернулся в купе, из которого только что вышел.

Он заметил, что Магнолия, которая смотрела в окно, при его появлении поспешно открыла журнал.

Поэтому герцог не стал садиться в кресло напротив нее и, заняв место в другом конце купе, развернул газету.

Так они ехали в полном молчании, пока стюард не предложил им еду и напитки.

К этому времени герцог уже остыл и решил, что его долг — наладить с супругой цивилизованные отношения независимо от того, что он думает о ней и о выходках ее матери.