Он осекся, обнаружив, что чуть было не сказал «крестины», и подумал, что при нынешнем положении вещей у него вряд ли есть надежда услышать перезвон колоколов, по давней традиции возвещающий, что в семействе Вернов родился наследник.

И конечно, не будет ни фейерверков, ни праздника для работников и арендаторов, который неизменно устраивался в честь совершеннолетия наследника.

И внезапно он понял, что, несмотря на увлекательные беседы и дружбу, возникшую между ними за последние несколько дней, их брак все равно остался подделкой. Герцог поставил на стол бокал и, положив ладонь на руку Магнолии, изменившимся голосом произнес:

— Мне необходимо очень серьезно поговорить с вами, Магнолия.

Она сразу же, как это бывало и раньше, догадалась, о чем он думает, вскрикнула, отдернула руку и встала:

— Нет… нет… нам… нам не о чем говорить… не о чем… я хочу пойти на палубу….

Боясь, что он остановит ее, Магнолия выскочила из-за стола и, схватив со стула легкую шаль, которая так шла к ее платью, выскользнула из салона, прежде чем герцог успел встать со своего кресла.

Он слышал, как она взбегает по трапу, но не сделал попытки ее догнать. Вместо этого он крепко сжал зубы и обозвал себя нетерпеливым болваном.

Только потому, что Магнолия так беззаботно и искренне разговаривала с ним после выхода в море, он почти забыл о ее страхе.

Он слишком опрометчиво решил, что начал ей нравиться, и в результате ему предстоит начинать все сначала: снова завоевать ее доверие, снова убедить ее, что он друг, а не враг.

Он хорошо знал, как этого достичь, но все равно ситуация представлялась ему крайне тревожной.

Долго ли будет продолжаться эта игра?

Герцогу было понятно, почему Магнолия отвергла его сразу же после их скоропалительной свадьбы. Но удастся ли ему когда-нибудь добиться того, что она увидит в нем законного мужа… и даже любовника?..

Последнее слово, внезапно возникшее у него в голове, сразило его наповал.

Герцог вдруг осознал, что, если говорить начистоту, он уже давно желает Магнолию.

В самом деле, надо быть слепым и глухим, чтобы остаться равнодушным к ее красоте, к неизъяснимому очарованию ее мягкого и тихого, словно дыхание, голоса.

Этот голос отличался от голосов других женщин, которых герцог встречал на своем пути; музыка, звучащая в нем, делала любую беседу, даже самую серьезную, изысканной, или лучше сказать, чарующей.

Ему нравилось, как она двигается, нравилась та грация и гордость, с которой она несла свою маленькую головку на длинной лебединой шее.

«Она очаровательна! — думал герцог. — И, черт побери, она — моя жена!»

Он клял себя не только за то, что был нетерпелив, но и за то, что слишком легко поддался влиянию юга и солнца, а главным образом, ощущению того, что находится наедине с желанной женщиной.

«Бог знает, каким бесчувственным чурбаном я должен быть, чтобы не возжелать ее», — пытался оправдаться герцог.

В то же время он понимал, что в своих попытках завоевать сердце Магнолии проявил излишнюю торопливость, но ведь ему еще никогда не приходилось этого делать.

В прошлом победа всегда доставалась ему без особых усилий. Более того, ему казалось, что женщина должна быть счастлива оттого, что он обратил на нее внимание.

Но в отношениях с Магнолией все складывалось совершенно иначе, и он оказался настолько глуп, что вновь напугал ее, тем самым еще больше усложнив свою задачу.

Он осознал вдруг, что проводит кампанию, которая ему совершенно в новинку, и ему придется применять тактику, с которой почти незнаком.

Герцог принялся разрабатывать план операции, которая, как он догадывался, будет весьма затяжной и вовсе не гарантирует полной победы.