— Вспомни, когда отец ходил на тунца, мы полгода не виделись, а ты расхныкалась из-за пары часов… Стой ровно.

Кружевное платье с изящной отделкой, вышитой еще ее прапрабабкой, удлинялось уже несколько раз в соответствии с ростом невест. На белоснежной ткани сохранились едва заметные следы, подобные тем черточкам на стене, которые добавляются по мере взросления ребенка: они постепенно стираются от времени, но не исчезают окончательно. Жанна не принадлежала к женщинам, предающимся бесплодным сожалениям о прошлом, ее пристальное внимание к подолу свадебного наряда объяснялось совсем другим. Она хотела убедиться, во-первых, что путем многократных и бережных стирок ей удалось справиться с неизбежными следами времени, и, во-вторых, что длина идеальна — платье касалось пола, но не мело его. Удовлетворенная, она выпрямилась, подтолкнув дочь к зеркалу:

— Взгляни, будто на тебя сшито!

Мари обернулась, в ее зеленых глазах вспыхнуло недоумение, даже брови слегка сдвинулись. Неужели это она? В зеркале перед ней стояла совсем другая женщина. Белизна платья незнакомки выгодно оттеняла матовую кожу и редкий золотисто-рыжий цвет густых волос, обычно заплетенных в косу, а сейчас вольно струившихся по плечам до линии бедер. «Золото Морганы, — шутил ее жених Кристиан. — Ты сведешь с ума любого моряка, зеленоглазая сирена!» Мужчины, с которыми Мари раньше встречалась, все как один называли ее красавицей. Сегодня, пожалуй, она была готова в это поверить.

Одарив незнакомку смущенной улыбкой, Мари вдруг нахмурилась, увидев сбоку в зеркале, что мать, встав на цыпочки, тянется к верхней полке шкафа за отрезком кисеи.

— Подожди, я достану сама!

Поздно. Жанна успела схватить кончик ткани, которая увлекла за собой тяжелый предмет, глухо ударившийся о паркет. Отпрянув, мать быстро перекрестилась, словно увидела нечто, принадлежавшее самому дьяволу. Впрочем, для Жанны так оно и было.

Пистолет-автомат — девятимиллиметровый «парабеллум». Устрашающего вида оружие, которому не следовало бы покидать Брест. Мари еще предстоял серьезный разговор с начальством, который, правда, пугал ее куда меньше, чем мрачный, осуждающий взгляд матери.

Мари подняла пистолет и убрала его в ящик стола, заперев на ключ.

— И не смотри на меня так! Он не заряжен. — В ее голосе зазвучали агрессивные нотки, как это бывает у всех застигнутых на месте преступления. Подойдя к матери, чье лицо едва заметно осунулось, Мари, заставив себя улыбнуться, покорно подставила голову, чтобы та приколола ей фату. — Это мой рабочий инструмент, — добавила она почти ласково.

— Лучше бы оставила его там, свой инструмент! — заметила Жанна, поднося к волосам дочери ворох кисеи.

«Там». Жанна не употребляла иного выражения, если речь заходила о региональной службе судебной полиции. На вопрос о месте работы дочери она неизменно отвечала, что та служит в министерстве внутренних дел.

Мари бросила взгляд в зеркало: фата обрамляла лицо нежным ореолом, но магия исчезла.

Мысли ее полетели далеко-далеко, приземлившись «там».

По случаю отъезда коллеги устроили Мари торжественные проводы. Застигнутая врасплох, она объявила суховатым тоном, что не собирается прощаться с ними навсегда.

— Убедится, что вышла не за того, и вернется! — услышала она в ответ.

Это Франк, догадавшись, что она испытывает, поспешил на выручку. Милый Франк, с легкостью воспринимавший жизнь, хотя в его словах и прозвучала горькая нотка отставленного воздыхателя. Все расхохотались, и она, Мари, громче остальных. Толстогубый, толстощекий, с нежной, как у девушки, кожей, тридцатилетний лейтенант Франк Карадек до сих пор оставался холостяком. Он ненавидел свою кукольную, по его убеждению, абсолютно лишенную мужественности внешность, считая ее главной виновницей всех бед.