Реверс глянул – и вправду у Орла не осталось никакого оружия, да и его собственное тоже исчезло, он и не заметил, как и когда. Сталкеры поневоле юркнули между створок и отступили внутрь церкви. Орел, увидав жутковато выглядящие иконы в свечном обрамлении, присвистнул, но ничего не сказал.

За неимением скамей, остатки которых наверняка бы нашлись в католическом храме, они прижали захлопнутые изнутри створки дверей своими спинами.

– Молись, – вдруг сказал Орел.

– Чего-о? – Реверсу показалось, что он ослышался.

– Ты должен молиться. Это единственный выход, иначе они снесут дверь. Молитва – последнее твое оружие. Но поверить придется по-настоящему. Либо так, либо никак. Не важно, в кого, Иисуса, или Николая-чудотворца, или Деву Марию, да хоть в Магомета, Заратустру, Перуна, Кетцалькоатля или Будду. Молись тому, кого считаешь творцом земного сущего!

Иконы смотрели как-то укоризненно, но благосклонно. Свечи разрывали тьму. Реверс задрожал от страха, от безысходности хотелось метаться, он присел и обнял руками колени. Затем принялся едва слышно шептать…

Оказалось, в детстве его крестили. И он сразу как на духу вспомнил все слова молитвы «Отче наш» и отчеканивал их, отчаянно цепляясь за хоть какой-нибудь шанс, вкладывая импульс надежды в каждый звук.

Твари ломанулись в створки и ворвались в церковь. Реверса отбросило к дальней стене. Свечи перевернулись, и пол запылал. Пламя сразу же накинулось на иконы, стремясь пожрать! Как будто горело совсем рядом с ними, набралось ненависти к недостижимому и только и мечтало, чтобы добраться и сжечь, сжечь, сжечь!

– Абстрагируйся! – кричал Орел. – Это иллюзия! Ты только верь, верь искренне, от души, и тогда тебя не устрашит ничего!

И Реверсу удалось…

Какая-то страхолюдина устремилась к нему, занося лапу для удара. Но он твердо стоял на ногах и все бормотал, бормотал «Отче наш, иже еси на небеси, да святится имя Твое, да пребудет воля Твоя, да приидет царствие Твое и на земле, яко на…», и не важно, что совсем не изможденного бородатого мученика, распятого на кресте, при этом представлял. Не дрогнул, не пошевелился даже, встретил исполненный ненавистью к человеку взгляд твари взглядом гордым, непоколебимым.

И в момент, когда взгляды схлестнулись, как-то резко, одномоментно все захлестнула тьма.

…Впереди тянулась жаркая пустыня. Они устремились к горизонту, идти приходилось, по щиколотку утопая в песке. Песок этот забивался к ним в ботинки, понемногу, постепенно всыпался, вызывая неудобства. В результате ноги стало натирать. Вытряхивать из обуви «начинку» было бесполезно – через пять минут ходьбы ботинки снова заполнялись. Когда бороться с самими собой и продвигаться, испытывая ужасную боль, опостылело, они все же разулись.

Песок оказался адски обжигающим. Особенно болезненно тлели окровавленные мозоли. Солнце жарило, как могло, выгоняя из путников тридцать третий пот. Да и раскаленные песчинки, бросаемые ветром, болезненно жалили, будучи такими же невыносимо разогретыми, как кипящее масло на сковороде.

Эта пытка длилась очень долго. Наконец они просто перестали обращать внимание на боль. Кожа на ступнях уже расплавилась, покрылась волдырями и обуглилась; то, что сделано, уже сделано. Теперь их начала мучить жажда. Раньше она тоже доставала, но теперь, когда основной фактор раздражения исчез, проявилась особо сильно. Гортани пересохли как лунный пейзаж.

В относительной дали на мгновение Реверсу привиделся спасительный родник, но, увы, оказался лишь миражом. Измотанные, обгорелые, они протащились героически довольно большое количество километров. Но настоящая жесть началась, когда солнце ослабило режим обогрева и отхлынуло за черту горизонта.

Наступила ночь. Холод, резко сменивший тепло дня, пробрал нещадно.