Но надо отдать им должное, отделывать его образцово, как в кино, эти не собирались. Даже на тумаки поскупились. И прикладами не гвоздят по ребрам, ногами не топчут, коленом челюсть не сворачивают. По щекам, как барышню, отлупили, и будя.

– Спас… сибо… – кое-как выговорил Реверс. Зубы вроде все целы. Главная проблема – последствия вырубающего удара по затылку.

– За что вдруг? – спросил другой голос, более молодой. Говоривших и лупивших по щекам Реверс рассмотреть не мог, только угадывал их по сторонам от ослепляющего света.

– За… целые ре… бра и… неотбит… тые почки…

– Та нэма за що, – с неожиданным украинским говором вступил в общение третий голос, человека гораздо более старшего. – Мы ж нэ тварюкы мутни якись.

– Ты ваще кто такой? – первый голос, спрашивавший, очухался ли, звучал резко, жестко.

– С-с… сталкер… – прошептал Реверс. – Кто ж еще…

– Ты убил Горыныча, сволочь! – Неизвестный от полноты чувств опять хлестнул пленника по щеке, хотя приводить его в чувство уже не требовалось. – Мразь!! Тьфу!!!

Реверс ощутил, как что-то мокрое прилетело ему на лоб. Слюна потекла вниз по переносице и попала в глаз.

– Спасибо, что не дерьмо, – поблагодарил Реверс снова. Мутная пелена с каждым словом, с каждым мгновением отступала, и говорить становилось легче. – Не убивал я вашего Горыныча. Ошибочка… хлопцы, – ввернул он словечко специально для третьего. На авось, на удачу. Дядя вроде самый спокойный из них троих, но может оказаться и самым непримиримым.

– Нэ дури! – остановил вспыльчивого напарника третий голос. – Отведи фонарь, поговорим сначала.

Теперь старший говорил почти без акцента. Обладатель первого голоса буркнул что-то неразборчиво, но подчинился, поднял фонарь вверх, осветив потолок, деревянный, как Реверс определил позже. Он по-прежнему не видел лиц, но фигуры рассмотрел четче совсем скоро. Глаза испытали наслаждение сразу и открылись шире. Старший из троих, мужик крепкого телосложения, но не очень высокий, стоял правее и дальше от стены.

– Бобер давно знал Горыныча, еще до закрытия, – объяснил он. – Меня можешь называть Круглый. Молодого Лапшой кличут.

После паузы, которую выделил пленнику на осмысление сказанного, Круглый спросил:

– Если развяжем, будешь говорить?

– Я сдался на милость, – напомнил Реверс. – На кой, спрашивается.

– Мало ли кто делает вид, что сдается, – злобно буркнул Бобер.

Фонарь в его руке начал опускаться, норовя опять направить луч в лицо Реверсу, но старший прикрикнул:

– Свети вверх! Дай поговорить.

Его снова послушались, луч покорно скакнул к потолку.

– Лапша, освободи, – произнес старший.

Слева выдвинулся еще один незнакомец, высокий такой, здоровенный верзила, присел на корточки рядом с пленным, легко сдвинул его, повернул заломленными, связанными руками к себе… Ударенная голова отозвалась всплеском затылочной боли.

Реверс едва сдержал вздох облегчения, когда руки лишились пут. С трудом вывернул их вперед. Конечности одеревенели, он едва их чувствовал. Кровь начала возвращаться, и появилась боль. Но лицо сталкера оставалось неподвижным, даже малейшей гримасой не выдал он страдания. Чуть позже можно начать разминать руки, растирать, а прямо сейчас лучше не трогать.

– Только без глупостей, чувак, – сказал второй, самый молодой. – Ты врубись, нас трое, а ты убил нашего товарища…

– Я не убивал Горыныча, – устало повторил Реверс.