Испугавшись за Красавчика и бросившись ему на подмогу, я вижу картину его медленного, величественного, совершаемого почти в бессознательном состоянии отступления перед оторопелыми, притихшими котами, впервые исполненными почтения к евнуху, что осмелился поднять руку на королеву.

НОЧНОЙ ПОСЕТИТЕЛЬ

Воскресенье. – Сегодня дети какие-то странные. Однажды у них уже было такое выражение лица, когда они затеяли на чердаке представление с костюмами, масками, саванами и волочащимися по полу цепями под названием «Призрак Командора» – полный вздор, стоивший им недели возбуждения, ночных страхов и меловых языков, поскольку они были отравлены собственными призрачными героями. Но то давняя история. Бертрану теперь восемнадцать лет, как и положено в его возрасте, он строит планы по реформированию финансового порядка в Европе; четырнадцатилетний Рено – весь в своих моторах, а Бельгазу задаёт мне в этом году удручающе банальные вопросы: «А можно ли мне будет носить в Париже чулки? А будет ли у меня в Париже шляпа? А ты будешь в Париже завивать меня по воскресеньям?»

Как бы там ни было, сейчас поведение всех троих кажется мне необычным, они то и дело шепчутся по углам.

Понедельник. – Дети сегодня что-то плохо выглядят.

– Что с вами, дети?

– Ничего, тётя Колетт! – в один голос убеждают меня мальчики.

– Ничего, мамочка! – поддакивает им Бельгазу.

Какая слаженность! Лгут как по писаному. Это уже серьёзно, тем более что под вечер я случайно подслушала обрывок разговора мальчиков за теннисной площадкой:

– Старина, он как заведённый шумел сегодня с полуночи до трёх.

– Кому ты это говоришь, дружище! С полуночи до четырёх! Я не сомкнул глаз. Только и слышно было: «пом… пом… пом…», да так размеренно… Словно бы босыми ногами, только тяжело эдак…

Заметив меня, они как два ястреба набросились на меня со своим смехом, белыми и красными мячами и совершенно заговорили и затормошили меня… Сегодня я вряд ли что-нибудь узнаю.

Среда. – Вчера вечером, часов в одиннадцать, проходя к себе через спальню Бельгазу, я увидела, что она не спит. Она лежала на спине, вытянув руки вдоль тела, её тёмные зрачки двигались под чёлкой. Тёплая августовская луна мягко баюкала тень магнолии на паркете, а белая постель излучала голубоватый свет.

– Ты не спишь?

– Нет, мама.

– О чём ты думаешь, когда совсем одна, вот как сейчас?

– Слушаю.

– Что же?

– Ничего, мама.

В тот же миг я отчётливо различила чей-то тяжёлый топот на верхнем этаже, причём топот босых ног. Верхний этаж – это длинный чердак, где никто не живёт, куда никто с наступлением ночи не заходит, он ведёт на верхушку самой древней из башен. Рука дочери, которую я держала в своей, сжалась.

Две мышки, играя, с птичьими криками пробежали по стене.

– Ты боишься мышей?

– Нет, мама.

Над нами вновь послышались шаги, и я невольно спросила:

– Кто это там ходит? – Бельгазу не ответила, и мне стало неприятно. – Ты не слышишь?

– Слышу, мама.

– «Слышу, мама!» – это всё, что ты можешь ответить?

Дочка расплакалась и села на постели.