Почему бы и нет?
У Люси длинные ноги – она крутит педали. Я сижу позади нее, а Рейчел достаточно худая, чтобы вскарабкаться на руль. Велосипед становится шатким, будто спицы сделаны из лапши, но вскоре мы привыкаем.
Мы едем быстрее и быстрее. Мимо моего дома из красного кирпича, грустного и обветшалого, мимо бакалейной лавки мистера Бэнни на углу улицы и вдоль по проспекту, кататься по которому опасно. Прачечная, лавка старьевщика, аптека, окна и машины, и еще больше машин, и, сделав круг, назад на Манго-стрит.
Люди машут нам из автобуса. Очень толстая леди, переходящая дорогу, кричит вслед:
– Ну вы и загрузились!
Рейчел орет ей в ответ:
– Ну вы тоже загрузились!
Она очень дерзкая.
Мы едем по Манго-стрит. Рейчел, Люси и я. На нашем новом велосипеде. Пошатываясь и смеясь, мы разъезжаемся по домам.
Смех
Мы с Нэнни не похожи на сестер… не совсем. Не так, как Рейчел и Люси – губы обеих напоминают толстые леденцы, как и у всех остальных в их семье. Но я и Нэнни похожи гораздо больше, чем вы можете подумать. Например, наш смех. Он не похож на тонкое хихиканье, подобное колокольчику мороженщика, как у Рейчел, Люси и всех остальных в их семье. Он скорее громкий и внезапный, как звон разбившихся тарелок. У нас еще много общего, чего я не могу объяснить.
Однажды мы проходили мимо дома, который, как мне казалось, напоминал дома в Мексике. Я не знаю почему. Он не был похож на дома, которые я помнила. Я даже не уверена, почему об этом подумала, но тогда мне казалось, что я права.
– Поглядите на этот дом, – сказала я. – Он похож на дома в Мексике.
Люси и Рейчел посмотрели на меня так, будто я была сумасшедшей. Но прежде чем они разразились смехом, Нэнни подтвердила:
– Да, точь-в-точь как в Мексике. Именно об этом я и думала.
«У Гила»: покупка и продажа мебели
Лавка старьевщика. Она принадлежит одному старику. Однажды мы купили там подержанный холодильник, а Карлос продал ящик журналов за целый доллар. Лавка маленькая, в ней только одно маленькое окошко, которое едва пропускает свет. Хозяин не включает лампы до тех пор, пока не убедится, что у вас есть деньги, поэтому мы с Нэнни бродим в темноте и разглядываем вещи. Перевернутые столы и подержанные холодильники с округлыми углами, старые кресла, испускающие облака пыли, если к ним прикоснуться, и сотни еле работающих телевизоров. Все навалено друг на друга, и передвигаться можно только по узким проходам. Здесь легко потеряться.
Владелец, чернокожий, не сильно разговорчив, и иногда можно заметить, как в темноте за вами наблюдает пара глаз, блестящих за линзами очков в золотой оправе. Нэнни, считающая себя умной и болтающая со всеми, задает ему много вопросов. Я, в свою очередь, никогда с ним не говорила. За исключением того момента, когда купила маленькую статую Свободы за двадцать пять центов.
Но Нэнни другая. Однажды я услышала, как она интересуется:
– А что это такое?
Он отвечает:
– Это музыкальная шкатулка.
И я быстро обернулась, надеясь увидеть красивую шкатулку, украшенную цветами, с танцующей балериной внутри. Но старик указывал на старую деревянную коробку с дырявой медной пластинкой внутри. Затем он попытался ее включить, и началось нечто странное. Он словно выпустил миллионы мохнатых мотыльков, которые, отбросив причудливые изогнутые тени, осели на пыльной мебели и на нашей коже. Звуки, которые они издавали, были похожи на капли воды. Или на мелодию маримбы, только обрывистее и смешнее, словно бы ты пробежал пальцами по зубьям металлической расчески.
А затем я не знаю почему, но мне пришлось отвернуться и сделать вид, будто шкатулка меня совсем не интересует, чтобы Нэнни не заметила, насколько я глупа. |