Леди и джентльмены, Люси Уилсон просит вас неизменно держать этот принцип в уме. Люси Уилсон хочет справедливости. Судьба ее в ваших руках. В надежных руках.

— Хочу глоток содержимого этой бутылки, — попросила Элла Эмити.

Эллери налил в стакан ирландское виски, долил содовой и кинул немного льда и протянул стакан рыжеволосой женщине. Билл Энджел, без пиджака, с закатанными рукавами рубашки, покачал головой в знак отказа и подошел к окну номера Квина. Окно было широко открыто; ночь стояла жаркая и такая шумная, что могло показаться, будто в Трентоне карнавал.

— Итак, — проговорил Эллери, глядя в спину Билла, — что ты думаешь?

— Я скажу, что я думаю, — проговорила Элла, положив ногу на ногу и звякнув стаканом об стол. — Я так думаю: где-то уж очень большая собака зарыта.

Билл резко обернулся:

— Почему ты так думаешь, Элла?

Элла качнула ногой.

— Да послушай, Билл Энджел. Я этот городишко знаю, как свои пять пальцев, а ты нет. Или ты считаешь, что Поллинджер круглый идиот? Дайте мне покурить, кто-нибудь.

Эллери протянул свою сигарету.

— Тут я склонен согласиться с прессой, Билл. Поллинджер не вчера родился.

Билл нахмурился:

— Должен признать, этот человек производит впечатление далеко не глупца. Но, черт побери, факты же налицо! Не может он иметь что-нибудь такое, чего уже не выложил на стол.

Элла поудобнее уселась в просторном кресле «Стейси-Трент».

— Да послушай, ты, идиот. Пол Поллинджер — умнейшая голова штата. Он вскормлен на книгах закона. Он знает старого судью Менандера, как я знаю жизнь. И к тому же он эксперт по присяжным в этом округе. И ты полагаешь, такой прокурор позволит себе сесть в лужу? Я тебе говорю, Билл, держи ушки на макушке.

Билл сердито фыркнул:

— Хорошо, хорошо. Скажи на милость, чего мне следует ожидать от этого фокусника, что он вытащит из своей шляпы? Я-то знаю это дело как свои пять пальцев. Поллинджер попался на самоуверенности, он убежден, что получит нужный вердикт в таком сенсационном деле. Такое бывало и раньше, так будет и сейчас.

— Ты считаешь, что обвинительный приговор невозможен? — спросил Эллери.

— Ни малейшего шанса. Уверяю тебя, дело даже не дойдет до присяжных. Закон есть закон, хоть в Джерси, хоть где. Когда Поллинджер потребует осуждения, я сделаю обычный ход — потребую полного освобождения подсудимой, и готов поставить все до последнего цента, что Менандер отправит дело на пересмотр.

Репортерша вздохнула:

— Ах ты самовлюбленный романтик! Впрочем, может, потому я и трачу на тебя все это время и силы. Самонадеянность! Я восхищаюсь тобой, Билл, но есть пределы и моего терпения. Ты играешь жизнью сестры. Ну как, скажи, можно быть таким слепым?

Билл снова стал смотреть в окно.

— Да говорю же вам, — наконец проговорил он. — Вы оба не юристы и потому не можете смотреть на дело с точки зрения закона. Здесь вы профаны, имеющие самое общее представление о разбирательствах, основанных на косвенных свидетельствах.

— Говори, говори, да не заговаривайся!

— Все дело Поллинджера держится на честном слове! Что у него есть? Предсмертное заявление, которое я же на свою голову выпустил на свет божий? Что значит это заявление? Это заявление сделано жертвой, предположительно прекрасно сознающей, что жизнь ее висит на волоске, — что очень существенно с точки зрения закона — он обвиняет в убийстве некую женщину в вуали. У него есть отпечатки протектора «форда», оставленные перед преступлением. Я даже готов согласиться ради аргумента, что это вполне надежная с точки зрения экспертизы идентификация с «фордом» Люси.