А тут еще дневник тетушки Сильвии, который доказывал, что кто-то другой, а не она, написал письмо, чтобы привести меня в Херст. Но кто это сделал? И почему понадобилось воспользоваться именем тетушки Сильвии, а не своим собственным? А теперь, когда один из них привлек меня сюда, почему все они желают, чтобы я уехала?

Я раздвинула занавеси и выглянула в серый, печальный день. В канавах на подъездной аллее стояли огромные лужи, а деревья тяжело свешивали свои влажные ветви. Капли росы блестели на листьях собачьей петрушки и смолевки. Ветви ясеней и акаций были словно увешаны нитями бриллиантов. Это был влажный, холодный мир. И в доме жизнь была немногим лучше.

Вошла горничная, чтобы помочь мне одеться, вычистить мое бархатное утреннее платье, затянуть корсет и расположить юбки на кринолине. Она делала свою работу молча, не глядя на меня, ее чепчик аккуратно сидел на медных кудрях. Интересно, как слуги воспринимают нашу эксцентричную семью?

В комнате для завтрака, к своему удивлению, я не застала никого из моих родственников. Гертруда проинформировала меня, что тетя Анна и Теодор непрерывно дежурят при дяде Генри, которому стало значительно хуже, а Марта решила оставаться в своей комнате за рукоделием. Кузен Колин уехал из дома рано, ездит на своей любимой кобыле. После чая с бисквитами и каплей бренди (от головной боли), я решила прогуляться по дому. Там, в Лондоне, какую бы проблему мне ни приходилось обдумывать, я всегда шла на прогулку вместо того, чтобы оставаться взаперти в своей квартире. Свежий воздух и физические упражнения помогали лучше думать, но, поскольку погода сегодня была такой ужасной, я решила прогуляться по лестницам и коридорам этого обширного особняка.

Первая остановка была в малой гостиной, где можно было сесть за фортепиано и сыграть несколько пьес, но я пребывала в таком состоянии, что не смогла бы усидеть за клавишами даже минуту. Далее были менее используемые комнаты: еще одна маленькая гостиная, кабинет, терраса и бальная зала с пыльными чехлами на люстрах. Везде мои шаги эхом отдавались на полированных деревянных полах или мягко шептали на тяжелых коврах. Множество растений, массивная мебель, готические скульптуры и все то же тягостное молчание господствовали повсюду. Ощущалось неумолимое присутствие бабушки Абигайль, ее непоколебимое господство над тайным обществом, цепкая хватка и способность сдерживать натиск будущего в попытке остановить время.

После долгого тура по первому этажу, натолкнувшись лишь на безмолвную вежливую прислугу, я прошла в библиотеку, в комнату, которая быстро стала моей любимой. Здесь я бродила среди множества книг, собранных за годы, и гадала, нельзя ли найти хороший роман, в который я могла бы погрузиться на некоторое время.

Мимоходом читая корешки книг, я продрогла от сквозняков и сырости, присущей большому старому дому, так что передвинулась к камину, где, стоя на безопасном расстоянии, согрелась. Мой взгляд, как это часто бывает, упал на пламя и непроизвольно задержался на несколько минут. Сознание стало приятно пустым, как бы унесенным в иной мир, не думалось ни о чем конкретном, пока мои глаза случайно не сфокусировались на очень маленьком объекте у края пламени. Я смотрела на него довольно долго, пока мое сознание вернулось обратно, в настоящее. Приглядевшись повнимательней, я поняла, что объект был маленьким клочком бумаги… почтовой бумаги. Не сознавая зачем, я приблизилась к нему и, видя остатки надписи от руки, достала его. Почерневший по краям клочок бумаги, несомненно, был остатком мусора, который одна из служанок кинула в огонь, и этот клочок, очень вероятно, был вынесен из пламени сквозняком и таким образом спасен от полного сожжения. Я развернула его и прочла несколько слов. На мгновение ледяной ужас охватил меня. Клочок бумаги был остатком письма к Эдварду.