— Но он так страдает!

Выражение лица Колина говорило больше, чем могли выразить любые слова. Он снова рассказывал о моем несчастном отце, о сэре Джоне, бросившемся с башни, о Майкле, отравившем себя и свою мать.

— Я не допускаю этого, — ожесточенно прошептала я, — это не может быть правдой, это не болезнь Пембертонов.

— И вы не считаете, что мы все обречены?

— Ничуть! Случайное стечение обстоятельств или местная болезнь, которая периодически обостряется, и вы глупцы, если не видите этого! Колин, как вы можете быть таким невежественным!

Крича на него, я дала волю своей боли за страдания дяди Генри, за отчаяние тети Анны, за годы нищеты моей матушки. В словах, которые я выкрикивала Колину, я изливала напряжение целого дня — начиная с обнаружения дневника тетушки Сильвии, до посещения рощи, состязания с бабушкой, лицезрения моего бедного дяди. Это, кажется, было больше, чем я могла вынести.

В следующее мгновение я заставила себя немного успокоиться, создав видимость уравновешенности, хотя внутри у меня все клокотало. Зеленые глаза моего кузена твердо смотрели на меня, скрывая (как у истинного представителя рода Пембертон) его истинные мысли. Он стоял молча, широко раскрыв глаза, как будто ожидая чего-то.

— Я к тому же посетила бабушку, — постаралась я сказать как можно более ровным голосом.

— О!

— Да, и, кажется, она знает, что я сегодня была в роще.

— Вы вряд ли сможете держать свои действия в секрете, Лейла.

— Она также знает, что я ничего не вспомнила, побывав там. Что визит оказался безуспешным. Кем-то, — я расправила плечи и выставила подбородок, — за те несколько минут между моим возвращением из рощи и моим появлением в ее комнате бабушка была обо всем проинформирована.

— Правда? — На его лице не отражалось никаких эмоций.

— О, Колин, думаю, я не должна удивляться и не имею права сердиться, но неужели вы обязаны каждый раз бежать к бабушке и все ей рассказывать? Неужели вы обречены быть ее персональным шпионом?

Странно, но Колин оставался неподвижным. Он не выказывал чувств, ни отрицая, ни подтверждая своей вины, так что я расстроилась еще больше.

— В чем дело? Что со всеми вами? — внезапно выкрикнула я. — В тех кратких проблесках воспоминаний, которые у меня возникали, этот дом был наполнен смехом и счастьем. — На мои глаза навернулись слезы. — Что случилось со всеми вами? Что вы сделали, чтобы превратить этот дом в усыпальницу?

С неожиданным сочувствием Колин взял мою ладонь.

— Пойдемте со мной, Лейла. Есть кое-что, о чем я хотел бы рассказать вам.

Как ребенок, я позволила ему провести меня через холл, вниз по лестнице и в библиотеку. Дом был тих и спокоен, несмотря на ужасный ливневый шторм, бушевавший вокруг нас, а в библиотеке, с горящим пламенем камина и мягко тикающими часами, я почувствовала, что понемногу расслабляюсь. Наверху, в атмосфере мрачности и смерти, я ощущала себя в ловушке. Но здесь, внизу, в окружении книг и жаркого огня, я успокоилась и устало скользнула в одно из кресел возле камина.

Колин стоял передо мной, спиной к огню.

— Лейла, вас здесь не ждет ничего, кроме несчастья. С того момента, как вы приехали, все пошло вкривь и вкось, и моя простодушная тетушка хотела бы, чтобы вы поверили, что это ваша вина. Но, разумеется, это не так. В этом доме уже десятилетиями нет покоя, и я сомневаюсь, что когда-нибудь будет иначе. Даже в следующем столетии, если семья проживет так долго, Херст останется, как и теперь, обиталищем обреченных Пембертонов, как тайного общества монахов.

Я внимательно смотрела на Колина. Меня удивило, что он использовал ту же самую аналогию, которая пришла мне на ум для описания семьи.