— О Боже! О Боже! — вновь и вновь повторяла она. Ее глаза вылезали из орбит, а лицо ужасно морщилось.

Когда я подошла к ней и положила ладонь на ее руку, она взглянула на меня с ошеломленным видом.

— О, Дженни, все вверх дном. Я не знаю, что делать.

— Дядя Генри?

Ее голова дернулась.

— Послали за доктором Янгом. Он должен был прийти раньше, но там несчастный случай на одной из фабрик. Посыльный сказал, он будет здесь ближе к вечеру. Не знаю, что делать до его прихода.

Я собиралась уже войти в комнату, но ее пухлая рука удержала меня.

— Дженни, это еще хуже, хуже, чем когда-либо. Эту ночь и прошлую. Все как с Робертом. Ты помнишь, как у него были головные боли время от времени, потом они участились, а потом стали совсем невыносимыми.

Крик из комнаты заставил меня вздрогнуть. Я узнала голос дяди Генри, искаженный страданиями.

— У него пока нет лихорадки, — быстро продолжала она, — но она появится, Дженни, вот увидишь, его время пришло. О Боже, мой бедный Генри! — Ладони тети Анны взметнулись к лицу, она разразилась рыданиями.

Тетя Анна была в истерике, но о степени ее истерики свидетельствовало то, что она называла меня именем моей матери. Полное принятие «неизбежного» было ее гибелью. Способная предложить немногим больше, чем утешающие объятия, я распрощалась с рыдающей тетушкой и осторожно вошла в слабо освещенную комнату, где, корчась, лежал мой дядя. Его спутанные волосы падали на лоб, лицо было ужасно серым, а губы — совершенно бесцветными. Я осторожно приблизилась к нему, не представляя, что сказать или что сделать, лишь смутно сознавая присутствие в сумраке Гертруды.

Дядя Генри периодически издавал стоны и крепко зажмуривался от боли. Видя его разметанную постель, осунувшееся лицо и слыша страдальческие стоны, мое сердце рвалось к нему. Противник или нет, но он все же был братом моего отца и человеком, ужасно страдающим.

— Дядя Генри, — прошептала я, опустившись на колени рядом с ним. — Дядя Генри!

Спустя мгновение его бедная измученная голова повернулась в сторону, и я была встречена тусклым взглядом с суженными зрачками.

— Боже! — с трудом произнес он. Его губы были сухими и потрескавшимися. — Дженни. Я умираю.

— Чепуха, дядя Генри, — я мягко опустила ладонь на его лоб и была поражена тем, как он холоден. — Это пройдет. Вы поправитесь.

— Нет, нет! — прошептал он, — мой дядя Майкл, потом мой отец сэр Джон, а потом и мой брат Роберт, а теперь я. Потом будут Тео и Колин. Потом Марта. И Лейла тоже. Маленькая Лейла. Мы все — Пембертоны. О Боже! — Его глаза снова крепко зажмурились, а тело задергалось в судорогах. — Моя голова сейчас лопнет! Боже, помоги мне! — Голос дяди Генри вырос до вопля. — Боже, помоги мне!

— Пожалуйста, успокойтесь, — пыталась я утешить его. — Вам станет лучше, дядя Генри. Я знаю, что станет лучше.

Эти слова нужны были, скорее, чтобы приободрить себя, чем его, поскольку это проклятие обреченности надо мной и остальными заставляло меня упасть духом, и, хотя я подозревала, что он ничего не слышит, я все равно говорила. В своей боли и страданиях дядя Генри жил где-то в полумраке между прошлым и настоящим — где-то между смертью моего отца и моим приездом, поскольку он принимал меня за мою мать.