Вытаскиваю из сумки пачку конспектов. Верхний — совсим. Страницы толстой тетрадки пропитались кровью: у Адольфа Петровича жуткий насморк, проверяя конспекты, он частенько чихает.

Жду. Скоро восемь.

***

:и брёл всё равно куда. Самум поселился в колтунах твоих волос, и песок щекотал орлиные перья на голове.

Город ты почувствовал издалека. Дым фабричных труб и крематориев, вонь блошиных рынков и химических заводов, вены проводов и мрачные туши дирижаблей над стеной-оградой. И вода, много воды, отравленной жидкости, хлюпающей из труб и желобов, осиными сотами пронзивших бетонные плиты, по периметру окружающие небоскрёбы и проспекты. Вода текла, испарялась и, заполняя выемки в пересохшей глине, застаивалась, рождая легионы малярийных стрекоз-слепней и тифозных комаров-богомолов.

Город. Вавилон. Мегаполис Дзию. Болотная гать, шаг, шаг, ещё: — и стена, дверь, и приглушённый ржавчиной голос:

— Кто?

— Я.

— Что надо?

— Войти. Внутрь.

— Зачем?

— Дом. Мне нужен дом. Приют. Свой угол. Пустите!

— Входи, путник. Будь как дома.

И ты вошёл в скрип изжёванных временем петель, ты был снаружи, а теперь внутри, ты упираешься лбом в маслянистый ствол автоматического гранатомёта — тебе рады, встречают; это хунка, церемония принятия родства.

— Великий Дух да направит ваши стрелы, укрепит щиты и вложит дыхание в горла ваших бизонов! — говоришь ты, и тебя бьют прикладом в лицо. Возможно, у местного племени просто нет лошадиного хвоста, что бы приветливо обмахнуть твои щёки. И поэтому они используют:

Падаешь.

Теперь ты горожанин, без вариантов.

Щелчки предохранителей, "зайчики" лазерных прицелов, и приглушённый забралом триплексной каски голос:

— Чо надо?! Чо ты здесь делаешь, м-мать твою?!

***

"Русские цыплята никогда не болеют мытом (насморком), губительным для всех иностранных пород", — от нечего делать я листаю конспект.

Ровно в восемь появляется Фен, на плече у него жёлто-голубая спортивная сумка. Значит, Фен был на тренировке. Тренировка — это боевой гопак, отмеченный в УК Вавилона исправительно-трудовой статьёй. Аборигены собираются в каком-нибудь сыром подвале, курят тютюн и разговаривают на непонятном языке. Ещё — то ли дерутся, то ли танцуют. Фен! Безумец! У него в сумке "зерно", плод трёхмесячных страданий, а он чёрти чем занимается, непонятно где шастает!

Фен трёт обожённую током ладонь, он вынимает из предплечья две иглы:

— Ну и бардак у тебя в подъезде.

— И не говори.

Мы выходим на улицу, ловим рикшу:

— Шеф, подкинь, да?

Молодой таджик отвозит нас на городскую свалку. Я расплачиваюсь; на мускулистой груди рикши дремлет мохнатый тарантул.

Извозчик возвращается на проспект, а мы уже у серебристой диафрагмы пропускника. Из караулки выходит седой японец-буракумин, на его песочном камуфляже позвякивают медали и наградные знаки:

— Кто? Что надо?! — лает неприкасаемый, хватаясь за стрекало электрошокера.

— Мы. Вот, — мы протягивает запястья биотатуировками штрих-кодов кверху, мы ничего не скрываем, у нас нет проблем с Законом.

Японец считывает сканером два файла-пропуска:

— Прошу, — подобострастно улыбается. — Шаманить, значит, пожаловали? Для вас заказан сектор 3-4-7j бис. Найдёте? Или от щедрот модифа-проводника пожертвовать? Есть у меня отличный дог, великолепный зверь.