Когда за шлагтортом и меланжем выяснилось, что супруги не против изменить свои планы и поездом отправиться в Париж, это показалось нежданной милостью, услышанной молитвой.

Утром благодарная Сам позволила обменять свой билет в купейный вагон на спальный, чтобы ехать всем вместе.

Сам глянула на часы панели инструментов. Восемь двадцать. Риверсы уже в вагоне и нервничают. Серийное траленье фотографий выдало пару подозрительных видов, но ничего определенного.

И тут она его увидела. Сам остановила просмотр на снимке рыночной площади в Асоло. Лица по-прежнему не видно. Но она была абсолютно уверена — это тот самый человек. Еще секунду Сам безнадежно вглядывалась в смутную фигуру и уже собралась закрыть ноутбук.

Вдруг под чьим-то напором снаружи дверная ручка кабинки медленно повернулась; волной подкатила тошнота.

Сам сдавленно кашлянула.

— Entschuldigung, — пробормотал женский голос.

Протопали удаляющиеся шаги (а ведь подошли неслышно), через две-три кабинки хлопнула дверца. Пустяки, уговаривала себя Сам, случайность.

С перепугу захотелось писать. Сам закрыла ноутбук и стянула джинсы. На миг стало легче. Но неотвязное чутье говорило: за ней следят.

Пришла мысль заявить в полицию. В центральном вестибюле вокзала Сам видела будку с надписью «Polizei». Но отпугивала перспектива общения с туповатыми австрийскими служаками, которым нужно все растолковывать. Какие доказательства, что за ней следят? Пусть даже она убедит полицейских, что пара смазанных фотографий представляет невнятную угрозу, — что они смогут сделать?

Может, все померещилось? Сам вспомнила свою панику, когда заблудилась на улочках Венеции. Возможно, она психует из-за ерунды. Надо позвонить Джимми. В тот вечер он прислал эсэмэску, что уезжает на побережье Амалфи и позвонит, когда вернется. Потом она встретила общего знакомого, который недавно с ним разговаривал. Тот рассказал, что Джимми хорошо проводит время, — он был немного пьян, но весел, а в трубке во всю мощь гремела «Поди знай» Чака Берри.

Джимми слушает старый рок-н-ролл? Это было смешно.

Сам набрала его мобильник. Абонент недоступен.

Крепко зажав меж щиколоток сумку с ноутбуком, Сам эскалатором поднималась на верхний уровень вокзала. Из прозрачной трубы она взглядом обшаривала людный вестибюль, чувствуя себя уязвимой, будто голая вышла из ванной. Современное здание Западного вокзала — стекло и бетон — хвасталось огромными, в три этажа, окнами, через которые открывалась панорама города. Значит, с улицы ее видно.

Где-то он стоит и смотрит, думала Сам.

За десять минут до отправления поезда она вышла на четырнадцатый путь, где оставила Риверсов с носильщиком, помогавшим добраться к вагону.

Басовито урчал локомотив экспресса «Евроночь», одетого в бело-голубую ливрею. Сам припустила по длинной платформе. Из-под защиты станционного навеса состав изгибался в сгущавшийся сумрак. Сам отмеряла свое продвижение по интервалам между мутными лужицами света от высоких фонарей.

Перед купейными вагонами топтались последние группки пассажиров, впереди платформа была почти пустой — лишь пара проводников у спальных вагонов. Услышав за спиной торопливые шаги, Сам подавила желание оглянуться.

Топот отстал и смолк. Хлопнула вагонная дверь.

Сердце билось о ребра. Если он даст мне уехать из Вены, подумала Сам, я спасена. Каково же было Софи, когда она поняла, что выхода нет?

Какого черта она связалась с ее отцом и впуталась в эту историю… Увидев таксофон, Сам замешкалась — чутье говорило, что нельзя звонить Эду Листеру, нельзя доверять мобильнику, — и полезла за адресной книжкой.

Она сама не знала, что заставило ее изменить решение.

Но понимала, что должна кому-нибудь все рассказать, а Эд был единственным на свете, кто ей поверит.