Потом я вытащил ее на берег и уложил на бок, но видел, что она уже не дышит. Я приложил щеку к ее губам, надеясь уловить хоть дуновение, я вглядывался, ожидая хоть секундного вздымания диафрагмы. Ничего. Я взял ее запястье — пульса не было, я прижался ухом к ее груди… и услышал слабое биение сердца. Жизнь в ней чуть теплилась.

Разматывать ленту было некогда. Подцепив край ногтями, я прорвал в ней щель. Потом запрокинул Джелли голову, зажал ей ноздри и, набрав воздуху, медленно и нежно выдохнул ей в рот. Через пару секунд я оторвался от нее и стал считать: одна тысяча… две тысячи… На «пятой тысяче» я вновь пригнулся и повторил животворный поцелуй. Джелли поперхнулась, изо рта ее полилась вода; потом она закашлялась и открыла глаза.

Говорить она пока не могла.

Обессиленные и продрогшие, мы сидели на пандусе, для согрева обняв друг друга. К моей радости, на другом краю бухты завыли сирены и засверкали мигалки полицейских машин, которые медленно приближались со стороны лодочного сарая.

Их прибытие означало, что Кэмпбелл жив и даже указал, где нас искать. Джелли пришла в себя, но я знал, что ей все равно потребуется медицинская помощь.

— Это ничего не меняет, — прошептала она.

— Ты о чем?

Она не ответила.

— Я вернулся за тобой, как обещал.

— Ты не особо спешил, — усмехнулась Джелли. Когда мы выбрались на берег, в реке что-то слабо плеснуло. Поди знай, что это было, но я задумался о том, почему Страж кинулся под воду. Наверное, он понял, что у меня есть шанс спасти Джелли, и ожиданье на берегу счел слишком рискованным.

В полицейском заключении сказано, что, по всей вероятности, он утонул и Гудзон унес его тело в океан. Чтобы не бередить Джелли, я не оспаривал эту версию, но останков Стража так и не нашли.

— Его больше нет, — тихо сказал я. — И слава богу.

— А вдруг…

— Я обещаю, что отныне…

— Не надо. — Джелли приложила палец к моим губам. — От того, что ты спас мою никчемную жизнь… О господи, я сама его впустила, Эд! — Она заплакала. — Я впустила его…

— Теперь все закончилось.

— Правда?

— Лучше помолчи, — шепнул я.

Париж. Ноябрь

После начала концерта я выждал, пока оркестр подберется к завершению шопеновской части программы, и лишь тогда, тихо отворив дверь, вошел в партер.

Стоял ранний вечер, и задние ряды Органного зала со сцены были почти не видны. В маленьком подземном амфитеатре было полно свободных мест (давали неофициальный студенческий концерт), но я спрятался за колонной, ибо не хотел, чтобы она знала о моем присутствии.

Вытянувшись в струнку, Джелли сидела за концертным роялем; она похудела и выглядела повзрослевшей — казалось, черты ее стали резче, — но все равно была так же красива. После нашей последней встречи в Нью-Йорке мы изредка переписывались, но прежний контакт разладился. Она черкнула о своем поступлении в консерваторию, и мне было приятно узнать, что из кошмара, в который я ее втянул, вышло хоть что-то хорошее.

По возвращении из Штатов я дал Лоре самый полный отчет обо всем, что случилось. Откровенно говоря, причин что-то утаивать не имелось, и потому я был перед ней абсолютно честен. Отклик был неожиданным. Когда я закончил, она лишь грустно улыбнулась и сказала:

— Все равно ничуть не легче произнести то, что я должна тебе сказать, Эд.

Затем она ошарашила меня новостью: в ее жизни есть другой человек, и началось это давно, еще до гибели Софи.