|
А вурдалак, в свою очередь, знает твое место жительства и имеет все основания бояться твоего разоблачения. Начни сначала: бомжи могли тебя видеть в его обществе, исключительно на улице. С кем ты пересекался, здоровался, общался или просто нечаянно толкнул плечом. Вспомни все встречи за последние две недели. Что было: белая горячка у Джучи, во время которой ты выскакивал на улицу встречать и провожать „скорую помощь“. Вряд ли! Приезжали: молоденький доктор лет двадцати пяти, несовершеннолетняя медсестра, а за рулем дремал тощий, как швабра, пенсионер-водитель. Их подозревать, по меньшей мере, смешно. Так же смешно думать на Гречихина: у него после таких подозрений мания величия развиться может. Этот капитан Мохов спрашивал о драке. От кого он узнал? Уж не от романтиков ли помоек и свалок? Всё остальное время у общежития тебя можно было видеть только в одиночку. Что касается драки, то трудно себе представить, что одним из тех, кого потрепал ротвейлер, мог быть Омаров. Компания Машкиного мужа не смогла даже с собакой справиться. Тоже не подходит. Тогда где? А помнишь запах, тот самый, ты едва не задохнулся: тошнотворный, высасывающий до печенок. Неожиданно появился и незримой пеленой окутал все вокруг. Через несколько дней исчез. Показалось? Нет, уверен на все сто процентов. Пережив его хоть раз, потом ни с чем не перепутаешь…»
У Бальзамова перед глазами поплыли картины войны: харкающие огнем горы, взорванная дорога, искореженные бэтээры, стоны раненых, убитые, застывшие в жутких позах. Он взял на руки свою лохматую подругу, прижал к груди и почувствовал как мелко и часто бьётся преданное собачье сердце. Даже полегчало немного. Подошел к немытому лет двести окну и бросил взгляд вниз, на перекресток двух автомобильных рек и вовремя. Интуиция в который раз оказалась на высоте. С широкого проспекта на маленькую вспомогательную улочку, петляющую прямо к общежитскому подъезду, свернули две черных иномарки. Люди в одинаковых серых костюмах, чуть ли не на ходу высыпали на занесенный листвой асфальт и стремительным шагом направились к дверям общежития. Бальзамов узнал эти костюмы и прекрасно понял, кем в данный момент интересуются эти быстрые и уверенные в себе люди. «Домой не возвращайся», – снова вспомнил он фразу старика. Закинул на плечо сумку, благо была приготовлена для ночевки у Саши, сжал Дейку под мышкой и выскочил в коридор. Куда? Наверняка двое поедут на лифте, двое пойдут по лестнице, а двое будут ждать внизу. Сколько же их всего? Да, шестеро плюс два водителя. Он пробежал по коридору и толкнул дверь в комнату Джучи, окна которой выходили на противоположную сторону: – Помоги, Джучи. Очень надо спуститься вниз через твое окно. – О, мой старший брат опять немного шутит? – Не до шуток, тебе говорят, за мной гонятся. – Хорошо, хорошо, спускайся, сколько душе угодно. Ты же знаешь, что у моего окна труба проходит. – Джучи распахнул окно и выглянул вниз: – Пока никого, брат. Наверно, не очень умные твои злодеи? Бальзамов сунул в руки друга степей собаку и, вскочив на подоконник, дотянулся до водосточной трубы: – Только бы выдержала. За собакой зайду, корми получше. – Выдержит, брат: по ней недавно друзья ко мне ночью залезали, земляки. Но Бальзамов уже не слышал, скользя по гремучей и шаткой трубе вниз. По коридору загрохотали шаги. – Твой хозяин решил повторить поступок одного очень большого поэта. Случилось это очень, очень давно, – начал свой по-восточному неторопливый рассказ Джучи, обращаясь к лохматой твари, которая сидела на полу, понимающе задрав морду. – Да ни где-нибудь, а здесь: в этом вот самом общежитии. Рассказал поэт однажды своим друзьям, что без ума любит одну девушку и очень хочет ею обладать, да вот беда, не знает, как подступиться к строптивой гордячке. А друзья ему и посоветовали: ты, мол, войди в ее комнату и скажи, дескать, если не отдашься мне, то выброшусь прямо из окна, сейчас же. |
