– Алеша, вот же он, прямо на тебя смотрит. Ты опять мыслями улетел. Что случилось? – На последнем вопросе голос у Насти чуть дрогнул: она хорошо знала, если муж смотрит перед собой и ничего не видит, значит, жди какого-нибудь водоворота, бессонных ночей и всех остальных «прелестей», связанных с работой сыскаря. Обычно состояние некой рассеянности у Алексея быстро проходило, сменяясь трезвой и холодной расчетливостью – это жене милиционера тоже хорошо было известно, поэтому она молча удалилась на кухню, чтобы приготовить крепкий кофе, бросив на ходу: – Я нисколько не сомневалась, что в театр пойду сегодня без мужа.

– Возьми Марину, она давно с тобой мечтала куда-нибудь сходить, а то обвиняет меня, что украл тебя у подруг. Вот и пусть наслаждается, пока я занят. Нашел! Насть, ножницы где? Когда приучу класть на место?

– Зачем тебе ножницы, что ты выстригать собрался? Алеша, у нас скоро ни одной нормальной фотографии не останется.

– Я тебя прошу, принести ножницы. Я нашел общий снимок, размер А-4, куда я с таким пойду? Разве что в тубус спрячу.

– Ножницы лежат там, где и лежали: приподними фен. Тебе бутерброды сделать? Если да, то с чем?

– Нет. Ты же знаешь, я их ем только ради тебя. Наверху халва была в шоколаде, а лучше просто горький шоколад и все.

Через десять минут Мохов допивал кофе, уставившись в какую-то точку в центре круглого стола. Плитка шоколада была прикончена, и серебристая обертка скрипела в пальцах капитана круглым снежком. От яркого румянца на щеках ничего не осталось, его вытеснила бумажная бледность. Настя окончательно поняла, что муж на какое-то время потерян для семьи; ей оставалось лишь молиться о том, чтобы как можно быстрей и безболезненней прошло очередное дело:

– Тебя, когда ждать?

– Не знаю. На всякий случай, ложись спать без меня. – Уже в дверях добавил, положив широкую ладонь на живот жены: – Нась, у нас все получится и, поцеловав дрожащие губы, вышел.

Спустя час белая «Нива» капитана Мохова, взвизгнув тормозами, запрыгнула передними колесами на бордюр и замерла, упершись светом фар в стену общежития по улице Яблочкова. Алексей нажал на телефоне кнопку последних вызовов:

– Алло, капитан Мохов на связи. Что дальше?

– Быстро обернулся. Ты своим ходом, али как?

– Я – на машине. Выхожу на ступеньки.

– Вот и ладно, мил человек. Садись обратно в машину, выезжай на Дмитрова и дуй вправо три светофора. У ларька, где блинчики пекут, к тебе подойдет человек, бросит в урну пустую стеклянную бутылку из-под кваса. Иди за ним и ни о чем не спрашивай, он тебя приведет ко мне.

– Не излишне страхуешься, батя? Прямо штирлицы мы с тобой какие-то на просторах родной державы!

– Подрастешь, узнаешь. И не батя, а дед, уже говорил, кажется. Замечания свои оставь для дома, для семьи. Мне, старому фронтовику, их делать не надо. Что касается державы, об этом отдельно поговорим, на досуге, с удочкой в руках.

Капитан усмехнулся и повернул ключ зажигания: русский внедорожник, забрызганный по стекла грязью, рванулся с места и начал набирать скорость. Алексей почувствовал, что оказался во власти железной подавляющей воли этого старого человека, у которого, кроме лыжной палки и одежды с чужого плеча, больше ничего не было. «Странно, я даже легкость какую-то испытываю, подчиняясь ему, – думал Мохов, держа одну руку на руле, а другой нашаривая в кармане пачку сигарет. – Давненько со мной такого не было, пожалуй, с институтской скамьи».

Оказавшись в указанном месте, закурил, выпуская дым зыбкими колечками в низкую синеву смеркавшегося неба. Не прошло и двух минут, как о стенку металлической урны громко брякнулаа стеклянная бутылка.