Раствор нашатырного спирта подействовал: завтракал он с аппетитом. И даже отважился выпить большую чашку мятного чая.

Значит, из чужих в доме мог оставаться именно этот шоферюга. Тот самый, с матерью которого когда-то крутил дед. И крутил, видимо, всерьез: недаром же помянул в предсмертном письме, да еще дом ей купил. Вовсе не исключено, что дед считал этого Виктора своим сыном. А может, и нет. Теперь уж не дознаешься. Однако его внезапное исчезновение что-то же да значило. Или ничего. И потом, за что ему убивать старика Тавлинского? Мотив. Был или нет? Что Байрон о нем знает, об этом человеке? Служил в Чечне, вернулся в родной Шатов, с пониманием отнесся к Оливии, был нанят шофером-телохранителем, добросовестный трудяга. Он и лица-то его не успел разглядеть. Исчез... Да глупости! Был бы настоящий убийца - вовсе не исчезал бы, а держался как можно ближе к хозяевам. К Майе Михайловне.

В кармане зажужжал телефон. Мать.

- Тебя ждет Кирцер. Не манкируй, будь добр. Его зовут Евсеем Евгеньевичем, не забудь.

- Сейчас еду. Виктор нашелся?

- Мне не до того, извини.

Ампулы с морфием, несколько шприцев в упаковке и эфедрин он спрятал в своей комнате.

Было солнечно и ветрено.

Байрон заглянул в гараж. Пусто. Значит, Оливия укатила на BMW. Его "Опель" отогнали в угол двора. Когда он сел за руль, ворота со скрежетом отъехали: Нила постаралась. Он с места рванул машину, резко повернул вправо, дымя резиной, и погнал вверх - к центру.

Центральная улица в Шатове носила два названия - все нечетные дома были украшены синими табличками с надписью "Советская", четные - красными табличками, на которых старинной вязью было выведено "Ямская". Так лет десять назад завершился спор между сторонниками и противниками новизны. Компромисс по-шатовски. Когда у отца Ивана, настоятеля самой старой церкви в Шатове, спросили, не раздражает ли его то обстоятельство, что храм стоит на улице, носящей имя палача Дзержинского, тот только улыбнулся: "А вы слышали, чтобы в городе кто-нибудь правильно выговаривал его имя?" Даже водители автобусов, считавшиеся в городке чуть ли не интеллигентами, объявляли остановку: "Улица Держинского". Старушки же прихожанки и вовсе выговаривали - "Жиржинского", и никому из них и дела не было до когдатошнего начальника ВЧК. "Из поляков? Ну и Бог с им, лишь бы не из жидов".

Нотариальная контора располагалась в здании рядом с типографией. Байрон прошел через пропахшую керосином и ваксой приемную, украшенную фотографией Бориса Ельцина в камуфляжной форме, и без стука ввалился к Николаю Павуку. Они были одноклассниками. Отец Николая - толстопузый Андрей Иванович, единственный в городе человек, куривший трубку, - был главным юрисконсультом компании Тавлинских. Сын его курил сигариллы - и явно без удовольствия. Байрон, изобразив занятость, попросил выдать ему конверт на имя Звонаревой Надежды. Павук молча выдвинул ящик стола и бросил конверт на стол.

- Я могу оставить тебе свое завещание? - вдруг спросил Байрон. Говорят, это сейчас проще простого.

- Можешь хоть говна кусок в пакете принести, - процедил сквозь кривые зубы Павук-младший. - Я обязан принять на хранение. Ну заплатишь, как полагается...

Поблагодарив нотариуса, в кабинете которого - за спиной хозяина - висел дурно написанный портрет президента Путина с часами на правой руке, Байрон стремительно выскочил на улицу и бросился в машину. Вскрыл конверт, быстро пролистал бумаги. Дом на улице Садовой, 12. Все чин чинарем. Теперь можно было и в милицию.

Здание милиции углом выходило на центральную площадь с памятником Ленина и называлось в городке Ясеневым домом: перед ним росли пять старых ясеней, которые в первых числах сентября в одну ночь все разом вспыхивали золотыми кострами.

Байрон зашел к майору, заместителю начальника милиции, и рассказал ему ту же историю, что и прокурору.