— Что за дерьмо ты куришь? Возьми-ка это.

СС-гауптшарфюрер Леман, слившийся с “я” Стивенса, вскакивает со стула и щелкает каблуками.

— Благодарю, господин советник! Мне идти, господин советник? Или прикажете обождать?

— Обожди, сынок, — говорит Цоллер и тянется к телефону. — Дежурный? Тут у меня один паренек, устройте-ка его часика на два. И присмотрите, чтобы он ни с кем не болтал.

Сигара едва не падает у меня из пальцев. Ладони слабеют и становятся влажными.

— Вот так-то, сынок, — говорит Цоллер. — И не сердись на меня. Такая уж у меня работа, что я даже жене не могу сказать “да” или “нет”, если не посоветуюсь с кем надо. Ты парень смекалистый, и поэтому я не держу от тебя тайн. Покури у нас внизу и подумай хорошенько. А если ты и потом повторишь мне свою сказку, то я попробую решить, как быть дальше.

Жирная цифра “13” лезет мне в глаза с настенного календаря. Вот и не верь после этого в приметы, роковые совпадения и всякую прочую чертовщину! Если мне доведется и на сей раз выбраться, то, право слово, схожу-ка я в ближайшую кирху и поставлю свечку святому Георгию, покровителю военных. Или нет? Пожалуй, мне уж поздновато становиться верующим. Как-то, знаете, при всем доверии к силам небесным в делах земных я привык полагаться на себя самого…

И потом ставлю свою бессмертную душу против коробка эрзац-спичек, что, когда меня проводят вниз, Цоллер позвонит в управление личного состава СС и наведет подробную справку о бывшем штурмфюрере Фогеле. Это меня не пугает, ибо Фогель действительно служил во взводе Лемана.

Я мысленно ощупываю свою шею и убеждаюсь, что голова сидит на ней достаточно прочно. Будем надеяться, что дело не дойдет до плахи в Моабите и Франц Леман еще не раз полюбуется звездами. Как известно, тяга к звездам — профессиональный признак, роднящий меж собой астрономов и ночных сторожей.

— Всегда к услугам господина советника! — бра­во говорю я и покидаю кабинет следом за дежурным, оставив Цоллера решать чисто гамлетовский вопрос: быть или не быть?

7

В Монтре я сидел в старой камере, унаследованной СД от “Сюртэ женераль”; парижское гестапо предоставило мне подвал особняка в Булонском лесу — малоуютное помещение, где в иные, добрые времена хранились колбасы и окорока; служба безопасности берлинского района Панков, в свою очередь, выделила Францу Леману крохотный закуток с окном на задний двор. Стены комнатки окрашены в развеселенький оранжевый квет; воздух густо настоян на карболке. Деревянная скамья намертво посажена в бетонный пол, и, расположившись на ней, я тщетно пытаюсь задремать.

Прошло уже три с половиной часа, а советник Цоллер и не думает вызывать меня. Что-то произошло. Но что? Меня слегка познабливает от холода и тревоги, и я с головой забираюсь в свое видавшее виды пальто…

“Жизнь — это патефон”, — любил говаривать ротный повар, отлынивавший от передовой во фронтовом госпитале СС. Почему патефон? Ах, да! Знаете, как случается, — поставишь новехонькую пластинку, игла скользит себе и скользит, будто по маслу, и ты, размягченный мелодией, прикидываешь уже, кого из дам пригласить на танго, как вдруг кончик иглы срывается с бороздки — вжж-ж-ж — и вместо танго дикая какофония и всеобщий хаос. А кто виноват? Какая-нибудь царапинка, закорючечка, пустячок величиной с инфузорию, возникший на пути у стали и вызвавший катастрофу.

Так что же, катастрофа? Я закрываю глаза и принимаюсь перебирать в памяти детали разговора с советником. За что он мог зацепиться? Готовясь к встрече с Цоллером, я мысленно вычертил схему, оставив, разумеется, местечко и для импровизации. Не она ли подвела меня? Самое слабое место — “откровения” Фогеля. Цоллер, приложив к доносу Лемана логическую мерку, способен усомниться в том, что бывший штурмфюрер стал бы изливать Францу душу, и задать себе вопрос: а зачем? Зачем, спрашивается, надо Фогелю звонить во все колокола о делишках, ввергших его в беду?

Черный цвет окна плотен и непроницаем.