И он уехал, оставив нас в облаке пыли. Эйнар задумчиво пригладил усы.

- О чем это он? - спросил Берси. - Это в самом деле русский князь?

- Он самый, - буркнул Эйнар. - Если родился от рабыни, тебе, чтобы уцелеть, требуется немалая удача. - Он нагнулся за очередной бочкой. - За работу, ленивые пердуны!

Бочки и мешки плавно перетекали из рук в руки; кто-то спросил жалобно:

- Что еще за Белая Вежа?

Оказалось, это Белая Крепость, славянское название хазарской крепости Саркел. Большая крепость из известняка на серовато-коричневом подъеме у излучины Дона, почти у Черного моря. Самое сильное оскорбление для Руси, потому что русам приходилось платить десятину с каждой торговой флотилии, которая шла вверх или вниз по реке.

Мы осторожно продвигались вниз по Дону, речники-чудь вели флотилию, перекликаясь и отталкиваясь шестами. Всю дорогу мы насмехались над сопровождавшими нас всадниками, которые скакали вдоль северного берега Дона. Они настолько же взмокли от жары, насколько нам было прохладно.

Лошади дружины были могучие, а лучников несли степные лошадки - толстоголовые, коротконогие, мохнатые. Как стаи скворцов, они летели вдали над степью под неусыпным оком хазарских лазутчиков.

Если и были бои, мы о них не слышали; большую часть времени мы играли в кости, слонялись по палубе, обменивались легкими ударами на потешных поединках и бросали яблочные огрызки и корки ржаного хлеба в несчастных потных всадников, которые, как мне казалось, принимали все без обиды.

Но когда мы увидели Белую Крепость, то поняли, почему они не ссорились с нами. Она была потрясающе, ослепительно белая, стены - огромные и крепкие, с четырьмя башнями и двумя воротами и пугающе огромным рвом. Мне рассказывали, что у хазар города состоят из палаток и легких построек, которые легко разрушить и столь же легко возвести заново. Даже их дворцы - всего лишь глинобитные постройки, и они живут в них только зимой.

Но Саркел не таков. Неудивительно, ведь сам Великий Город приложил руку к его строительству, стремясь подчинить эту территорию. Саркел выстроили по правилам ромейского зодчества - а ныне ромеи послали своих самых умных людей и самые крепкие орудия, чтобы его разрушить, ибо такова политическая мудрость ромеев.

Когда наш корабль вытащили на берег, один из всадников отделился от отряда и подъехал к нам. Он снял шлем, и мы увидели блестящее от пота лицо с огромными вьющимися усами.

- Добро пожаловать, братья по мечу! - усмехнулся он и махнул рукой в сторону огромной крепости на равнине. - Надеюсь, вы насладились отдыхом и яблоками. Теперь пришло время потрудиться.

Мы посмотрели друг на друга, потом на желто-белые стены, на которые нам придется наступать, и никто не улыбнулся, когда он отъехал назад и до нас донесся его гулкий смех, подхваченный отрядом.

Но ему пришлось подождать, прежде чем он увидел, как мы мучаемся. Первые дни прошли в выгрузке всего, что доставили на кораблях, в то время как всадники носились повсюду, поднимая клубы пыли. По ночам костры для стряпни казались полем мерцающих красных цветов.

Через две недели Саркел был отрезан, и мастера строили что-то из бревен, которые привезли корабли. Копейщики - не дружина вроде нас, но огромная масса новобранцев без доспехов, выжатая из каждого племени на протяжении сотен миль, - воткнули свое оружие в землю и копали одинаковые ямы и возводили помосты.

Мы смотрели как зачарованные, когда в первый раз три огромных сооружения швырнули камни размером с овцу через всю степь в крепость, выказав свою дальнобойность. Камни ударились с гулким треском, вырвался огромный клуб пыли - но ничего не произошло; ничто не рухнуло. Расстроенные, мы вернулись к потной, вонючей работе - скрести и вываривать коровьи шкуры, чтобы получить клей, который скрепит наши штурмовые башни.

В ту ночь, сидя на корточках вокруг костров, мы жевали лепешки, ели хорошую мясную кашу, страдали от насекомых и обменивались мыслями.