Рядом столь же старая Хельга двигала назад-вперед ткацкий стан и ухмылялась мне двумя последними зубами, а Гуннар Рыжий, едва видимый в дымящейся тьме, трудился над кожаным ремешком.

- В этом году не по силам мне ехать на верхнее пастбище, - сказал Гудлейв. - А нужно перегнать вниз табун и отвезти Фрейдис кое-какую поклажу.

Была уже зима, снег, кружась, налетал со Снефела, от холодов земля вылиняла, выцвела - на сером под серым небом чернели только остовы деревьев. Даже море было аспидного цвета.

- Снег выпал, - напомнил я. - Пожалуй, он уже слишком глубок, и лошадей невозможно спустить вниз.

Я не стал напоминать, что уже говорил об этом несколько недель тому назад, когда сделать это было легче.

В ответ ни звука, только стук да шорох стана, да шипение огня - дрова слишком сырые. При Халлдис такого не случалось.

Гудлейв пошевелился и сказал:

- Может, и так. Значит, ты там перезимуешь и приведешь их весной. Фрейдис обо всем позаботится.

Предложение не из приятных. Фрейдис была странная женщина. Честно говоря, многие считали ее вельвой - колдуньей. За все пятнадцать лет жизни я ни разу ее не видел, хотя до ее хутора был всего день ходьбы вверх по ближним предгорьям. Там, на горном пастбище, она присматривала за лучшими жеребцами и кобылами Гудлейва и была в этом весьма сведуща.

Я подумал обо всем этом и о том, что даже если она хорошо подготовилась, там не хватит корма для лошадей на суровую зиму, а зима обещала быть суровой. Для животных, да и для нас двоих тоже.

Я сказал об этом вслух, но Гудлейв только пожал плечами.

Я подумал, что, может быть, лучше будет, если пойдет Гуннар Рыжий, и об этом тоже сказал. Гудлейв опять пожал плечами, а я посмотрел на Гуннара Рыжего, но тот сидел у очага, делая вид - так мне показалось, - что слишком занят своим кожаным ремешком, и даже глаз не поднял.

Так что я приготовил мешок и выбрал самую крепкую лошадку. Я размышлял, что бы такое привезти Фрейдис, когда Гуннар Рыжий явился на конюшню и там, в теплых шуршащих сумерках, несколькими словами все напрочь порушил:

- Он послал за своими сыновьями.

Вот тебе на! Гудлейв помирает. Его сыновья Бьорн и Стейнкел вернутся оттуда, где воспитывались, чтобы вступить в наследство, а от меня можно... избавиться? Похоже, он надеется, что я погибну, и это уладит все затруднения.

Гуннар Рыжий, конечно, видел, как мысли пробежали - будто собака за кошкой - по моему лицу. Но молчал, неподвижный в вонючей темноте, словно кусок точильного камня. Лошадь запыхтела и топнула копытом; зашелестела солома, и единственное, что я смог придумать и сказать, было:

- Значит, вот откуда такие чудеса. А я-то дивился...

И Гуннар Рыжий угрюмо улыбнулся.

- Нет никаких чудес. Он послал весть в соседнюю долину. А я отправил Крела и Длинноносого на веслах в Лагарсфел, чтобы весть дошла до Рерика.

Я тревожно глянул на него.

- А Гудлейв знает?

Гуннар покачал головой и пожал плечами.

- Он теперь мало о чем знает. А даже если узнает - что он может сделать? Он и сам, может быть, так поступил бы, когда бы ему об этом сказали. - В сумраке лицо Гуннара было темным, непроницаемым. Но он продолжал: - Снежная дорога не так уж плоха. Лучше, чем оказаться здесь, когда прибудет Рерик.

- Если ты так думаешь, сам и поезжай, а я останусь, - с горечью заметил я, ожидая услышать в ответ насмешки и ворчание.

Но к моему удивлению - как мне показалось потом, к нашему общему удивлению, - Гуннар положил мне руку на плечо.

- Лучше не надо, парень. То, что придет с Рериком, будет похуже отмороженного носа.