- Что было у тебя в голове? - осведомился Иллуги Годи.

Эйвинд, бормоча что-то, покачал головой. Слова унес порыв ветра, и я уловил только «ворон» и «судьба». Я задрожал, потому как увидеть одну из птиц Всеотца на жертвенном приношении - это знак близкой смерти.

Иллуги схватил его за руки и встряхнул.

- Что было у тебя в голове? - свирепо прошипел он.

Эйвинд посмотрел на него, сведя брови, и снова покачал головой, сбитый с толку.

- В голове? Что ты имеешь в виду?..

- Ты вспоминал или просто думал?

- Думал, - ответил он.

Иллуги проворчал:

- О чем?

Эйвинд поморщился, потом лицо его разгладилось, и он посмотрел на Иллуги.

- Я смотрел на город и думал, как легко его сжечь.

Иллуги похлопал его по плечу, потом указал на кучу брошенного добра.

- Иди в гостевой дом и не тревожься. Ворон, конечно, любимец Одина - но весть эта не тебе. Она мне, Эйвинд. Мне.

Как он обрадовался - смотреть противно.

- Правда? Ты говоришь правду?

Иллуги Годи кивнул, и Эйвинд, помешкав, взял свои пожитки и побрел навстречу маслянистому свету гостевого дома.

Иллуги, опираясь на свой посох, озирался. А я злился: сначала Эйвинд перепугался, увидев одного из воронов Одина, вестника смерти, а потом ушел, нимало не беспокоясь о том, что предсказанную судьбу взял на себя другой. Я сказал об этом. Иллуги пожал плечами.

- Кто знает? Это может быть Хугин-Мысль... ворон мудрый и хитрый, как Локи, - отозвался он. Потом посмотрел на меня - на бахроме седеющей рыже-золотой бороды отблеск света. - С другой стороны, это мог быть и Мунин-Память - Бирка ведь уже горела.

- Значит, ты думаешь, что это предупреждение? Потому что оно пришло к твоему жертвоприношению за погибших? - спросил я, поежившись.

- С третьей стороны, - насмешливо продолжил Иллуги, - этого Эйвинда коснулся Локи. Он любит огонь, помешан на огне. Ему уже дважды не давали развести огонь на «Сохатом». Разумеется, он имел оправдание, мол, горячая еда для всех, сухие сапоги; однако именно он хотел поджечь постройки у часовни святого Отмунда уже после того, как там забили тревогу.

Я вспомнил: да, именно он призывал сжечь все.

- Значит, он ошибся? - спросил я, но Иллуги поднял свои пожитки и, больше не сказав ни слова, повел меня к гостевому дому.

Мне хотелось спросить у него, что будет, когда Эйвинд расскажет остальным, но я вовремя сообразил: Иллуги уже знает, что Эйвинд ничего не расскажет. Теперь, когда страх и облегчение прошли, он поймет, каким же трусом показал себя в тот миг, и уж конечно, никому не станет рассказывать, как он обдристался.

Гостевой дом был просторен, чист и хорошо обставлен, с ямой для очага и множеством спальных клетей - на всех все равно не хватило, зато появилась возможность убедиться, кто есть кто в Обетном Братстве.

Я, само собой, оказался в конце концов на полу у двери, на самом сквозняке, но это и не удивительно. Мой отец получил хорошую клеть, как и Эйнар, и Скапти, и другие - это тоже понятно. К моему удивлению, Колченог тоже получил место, а Гуннар Рыжий после короткой стычки - пощерились и порычали - выставил Стейнтора из своей. Ульф-Агар с усмешкой смотрел, как обозленный лучник, ссутулившись, уходит прочь.

- Береги свою спину, горячая голова, - посоветовал он. - Как бы тебе не пришлось вытаскивать из нее наконечники стрел.

- Побереги свою задницу, пустобрех! - рявкнул в ответ Гуннар. - Иначе тебе придется вытаскивать из нее мой сапог.

Тут все, кто слышал это, рассмеялись, в том числе и Стейнтор. Ульф-Агар ощетинился было, но подумал и притих - он тоже кое-что слышал о Гуннаре Рыжем.

Прежде меня удивляло, сколь многие из этих грозных людей наслышаны о Гуннаре и какое уважение к нему питают.