Восхищение, удивление и отвращение разом охватили меня - настолько, что Иллуги пришлось слегка стукнуть мне по затылку:

- Будешь так вертеть головой, парень, она у тебя отвалится. Смотри, куда идешь, иначе ухнешь в грязь.

Он замолчал, потому что какой-то пьяный, шатаясь, попытался обойти нас, поскользнулся и рухнул с настила в вонючую жижу.

- Вроде него, - добавил он сердито, тщетно пытаясь стряхнуть брызги со своей рубахи.

Позади плескался, булькал и сопел пьяный, потом все-таки выбрался, зашлепал к доскам и неуверенно зашаркал прочь.

С тех пор довелось мне повидать и другие города. Хедебю больше, Киев лучше, а Миклагард, Великий город, мог поглотить их оба и не заметить. Но Бирка в первом расцвете весны была похожа на дикий ослепительно-яркий цветок.

От каждого дома исходили свет и шум - смех, крики, пение. По всем шатким настилам шагал народ - слишком много людей на этих улицах, воняющих стряпней, элем и дерьмом. Говорят, в то время в Бирке жило не меньше тысячи человек. А я до того не видывал и сотни людей, чтобы вот так - в одном месте и разом.

Я едва сознавал, что мы поднимаемся вверх, пока кишащая человеческая толпа не поредела, а потом и вовсе не исчезла, и мы из-под темных карнизов не вышли к самому частоколу и главным воротам Борга.

За ними громоздилось темное здание крепости - без всяких украшений, - окованная железом дверь и ступни вели на мощеный двор, на другой стороне которого - еще несколько ступеней с поворотом и еще одна дверь.

Я, уже пьяный от всего увиденного, следом за остальными вошел в нее и словно вплыл в необъятное золотистое сияние - при свете стольких факелов в светцах слабый фонарь провожатого будто погас.

Стены палаты увешаны богатыми коврами с коростой золотых нитей, а на коврах вышиты картины, которые при мерцающем свете будто оживают. Я не понял ни одной из них - кроме той, на которой шла охота, - но у многих из людей на головах были круглые шляпы из золота, и я подумал, что они, должно быть, имеют отношение к Белому Христу.

Даже пол из полированного дерева, казалось, блестел, и я чувствовал, что мои сапоги его оскорбляют.

Тут появился кто-то, кивнул провожатому и улыбнулся учтиво Эйнару, насмешливо мне и под конец, с подчеркнутой вежливостью, - Иллуги Годи.

Одет в бурую рясу, подпоясанную чистой светлой веревкой, на ногах - мягкие сандалии. Лицо жесткое, гладкое, чисто выбритое, глаза черные, а каштановые волосы ровно обстрижены по кругу. Свет факела блестит на лысине... Нет, то не лысина, вдруг понимаю я. Это выбритая макушка, и, судя по пробивающейся щетине, ее скоро вновь придется брить.

- Мартин-монах, - приветствовал его Эйнар, кивнув головой. - Стало быть, у Брондольва появились новости?

- Наш господин имеет что сообщить, это так, - ответил Мартин учтиво, потом повернулся к Иллуги Годи. - Все еще в язычниках, как я вижу, мастер Иллуги? Я уповал, что еще до Пасхи наш Господь соблаговолит совершить другое чудо.

- Другое? - отозвался Иллуги. - Стало быть, недавно было чудо?

- Воистину так, - ответил Мартин почти радостно. - Мой епископ Поппон убедил Харальда Синезубого в могуществе Бога и Христа, умершего за грехи наши. В доказательство он надел раскаленную докрасна железную рукавицу. Так что теперь Синезубый вошел в стадо овец Божиих и обретет его милосердие.

- Где же Брондольв? - осведомился Эйнар.

- Он в пути, - спокойно ответил Мартин. - Он просил меня оказать вам гостеприимство. Прошу к огню. А это кто?

Эйнар ткнул в меня пальцем и пожал плечами.

- Орм, сын моего кормчего Рерика. Он еще нигде не был и ничего не видел, вот я и решил взять его - пусть поучится.

- Воистину, - проговорил Мартин задумчиво, - я вижу, что ты прозрел Свет и обрел милость Господню.

В замешательстве я вдруг понял, что он смотрит на крест на моей груди и с неприязнью подумал, что монах, видимо, решил, будто я - последователь Христа.