– Давай, сынок, взбирайся сзади меня.

– Этот краснокожий останется здесь, пока я с ним не закончу. Ну-ка, вешайте его, парни.

Один из ковбоев стал закидывать веревку на дерево, двое других принялись обматывать веревкой руки мальчика.

– Ты сумасшедший, Коллахен! – выкрикнул Томас. – Вы здесь не закон. И этот парень ни в чем не виноват.

– И не будет виноват никогда, – ухмыльнулся Коллахен. Это – Полная Луна, сын Пятнистого Оленя. Повесив сына вождя индейцев, я преподам им такой урок, что они никогда не появятся в «Округе Си». Сажайте его на лошадь, парни.

Ковбои подняли паренька на лошадь и подвели ее к свисающей петле.

Роури осталось только в изумлении разинуть рот, когда Томас направил свой «кольт» на владельца ранчо.

– Я не позволю тебе это сделать, Коллахен. Немедленно освободи его.

Ковбои замерли, ожидая слов хозяина.

Коллахен ухмыльнулся.

– Ты блефуешь, железнодорожник. У тебя против моих парней нет никаких шансов. Ты не успеешь упасть на землю, как получишь дюжину пуль.

– Может быть. Но я успею сделать один выстрел. Если твоя жизнь стоит жизни этого индейца, скажи мне, – спокойно произнес Томас.

– Что ты привязался, дорожник? Вы, южане, не стеснялись вешать черных, когда вам этого хотелось.

– Это делали не все южане, это делали подонки вроде тебя, и я не думаю, что на Западе все такие же, как ты.

– Если ты меня убьешь, твоя жена тебе этого никогда не простит, – понизил голос Коллахен.

– Мне будет все равно, поскольку я буду мертв.

Роури слушала все это с ужасом. Наконец она собралась с духом.

– Отец, пожалуйста, послушай Томаса, пока вы не убили друг друга.

Взглянув на нее, Коллахен повернулся к своим людям, напряженно ожидавшим, чем все это кончится:

– Ладно, парни, развяжите этого сукина сына. Один из ковбоев быстро перерезал веревку.

– Все в порядке, сынок. Забирайся на лошадь и скачи отсюда.

Молчавший до этого индеец заговорил:

– Я возьму с собой Глаза Сокола.

Он подвел лошадь к лежащему на земле телу.

– Кто-нибудь, парни, помогите ему, – попросил Томас.

Двое из ковбоев подняли мертвого и положили на колени индейца. Тот, оглянувшись на Томаса в последний раз, повел свою лошадь прочь.

Томас вернул револьвер в кобуру.

– Что я говорил тебе, дочка? – злорадно выкрикнул Коллахен. – Ты вышла замуж за человека, который поднял руку на твоего отца!

Роури почувствовала, что ей совсем плохо. Теперь ей отца и Томаса никогда не помирить.

– Томас никогда бы не выстрелил в тебя, папа, – ответила она. Но слова ее прозвучали неуверенно, и Коллахен это уловил.

Злорадно улыбаясь, он посмотрел на Томаса.

– Ты показал сам себя, дорожник. Я знаю свою дочку: она никогда не забудет, как ты тыкал в меня револьвером. И это для меня большее удовольствие, чем повесить индейца.

Томас взглянул на жену.

– Ты едешь, Роури? – Она задержалась с ответом, и Томас спросил: – Это что, та же самая преданность слуг владельцу ранчо?

Она взобралась на лошадь и поскакала прочь под довольный смех Коллахена.

На обратном пути в город Роури и Томас не произнесли ни слова. Когда они подъехали к дому, солнце уже село. Пока Томас отводил лошадей в конюшню, Роури уже легла.

– Разве ты не хочешь есть? – удивился Томас.

– Нет. Я совсем не голодна. Я хочу только спать.

– Думаю, нам нужно поговорить.