Теперь она другими глазами смотрела на остальных членов племени. Интересно, они тоже переживали такое чудо? Чем пристальней Мариата вглядывалась в них, погруженных в дневные дела и заботы, тем менее вероятным ей это казалось. Вот старый Таиб, сидит себе на камне, ковыряет иголкой кусок какой-то цветной тряпки. Билось ли его сердце от одного взгляда на кого-нибудь так сильно, что готово было сейчас же выскочить из груди? Или вот Надия, коричневое лицо которой от солнечных лучей и частого смеха избороздили морщины. Муж ее теперь ушел с караваном. Думает ли она о нем, лежа в своем шатре и сунув руку себе между ног? Или вот вечно злая и вздорная Нура. У нее шестеро детей, она наверняка чувствовала нечто подобное к Абдельрахману, хотя, глядя на них теперь, такого не скажешь. Они вечно ругаются то из-за моли, которая завелась в шерсти, то из-за кончающегося сахара. Трудно представить, что эта пара тоже когда-то не могла наглядеться друг на друга, как теперь они с Амастаном. А уж когда женщины перемывали косточки новобрачным Хедду и Лейле, то говорили про них не с завистью и горячим томлением в голосе, но с грубыми и грязными непристойностями. Все-таки, когда Лейла вышла из шатра жениха, глаза ее влажно поблескивали, а щеки пылали, да и потом Мариата видела, как она смотрит куда-то в пространство или на пламя вечернего костра и чему-то про себя улыбается. Девушка поняла, что не только она испытывает эти чувства. Мир для нее словно окутался удивительным, ослепительным туманом. Она с трудом понимала, где находится и что делает, день перепутался с ночью. Выполняя ежедневную работу, Мариата не видела, чем занимается, разум ее блуждал где-то далеко. Хлеб постоянно подгорал, курам она высыпала за раз недельную порцию, проспала, когда настала ее очередь доить коз, возненавидела дневные часы и с нетерпением ждала ночи. У нее пропали все желания, кроме одного: лежать в темноте, обнявшись с Амастаном, и чувствовать, как в унисон бьются их сердца. Иногда, правда, девушка замечала устремившийся на нее строгий взгляд сощуренных глаз Таны, но женщина-кузнец больше не заговаривала о том, что ей надо покинуть племя. Теперь Мариате казалось, будто ничто не может нарушить удивительное, прекрасное состояние непрерывного счастья, укрытого от любой опасности мощным щитом ее чувственности, в котором она купалась днем и ночью. Девушка не встревожилась, даже когда увидела, как однажды вечером, на закате, Амастан вместе с другими мужчинами племени разговаривал с какими-то двумя незнакомцами в темных одеждах, подъехавшими к селению. Ее нисколько не смутило то, что эти двое были перетянуты патронташами крест-накрест, а за спинами у них торчали стволы винтовок. Когда в ту ночь он пришел к ней позднее обычного, она сразу позабыла, что хотела спросить, кто были те чужаки, настолько мощной была волна желания, повлекшего ее к нему.

Но когда молодой человек уже наматывал лицевое покрывало, собираясь потихоньку вернуться на мужскую половину селения, Мариата взяла его за руку и поинтересовалась:

— С кем это ты сегодня разговаривал? Кто они?

— Так, друзья… Просто друзья. — Амастан скосил глаза в сторону. — Тебя это не должно волновать.

— Потому что я женщина, да? — Мариата старалась держать себя в руках.

— Потому что тебя это не касается.