— Простите меня. — Я улыбнулась. — Но кожа Лаллавы гораздо темней, чем у других ваших родственников. На вас она что-то не очень похожа.

Даже разглядывая его в профиль, я увидела, что он смутился.

— Лаллава не совсем, так сказать… родственница по крови. Она иклан.

— Иклан?

— Рабыня.

— Вот как! — Мне будто со стороны показалось, что голос мой поднялся на целую октаву.

Таиб глубоко вздохнул.

— Прадедушка Хабибы купил Лаллаву за несколько голов соли у торговцев из Южного Алжира. Никто точно не знает, откуда она родом, даже сама Лаллава. Когда ее похитили, она была совсем ребенком. Вероятно, Лаллава оказалась жертвой межплеменной войны на территории Гвинеи или Кот-д'Ивуара. Она стала частью добычи победителей. Все пленники были проданы торговцам, проходящим мимо. Это было еще в те времена, когда наша семья жила в пустыне. Лаллава была молодой и крепкой. С тех пор она и оставалась у нас. Иклан — это не совсем то, что раб в вашем понимании. Такие люди становятся членами племени. Когда отец Хабибы в шестидесятые годы решил отказаться от кочевой жизни и переехал жить в Тиуаду, Лаллава, естественно, отправилась с ним. Она говорила, что всегда хотела иметь собственный дом и своих животных. Перед тем как отправиться на работу в Касабланку, братья Хабибы построили ей домик и завели для нее небольшое хозяйство. Лаллаве очень не хотелось покидать его, но Хабиба рассказывала, что она тяжело болела, ее нельзя было оставлять одну.

Я слушала его с широко раскрытыми глазами. Невозможно себе представить, что в наши дни бывают рабы, что тебя могут силой вырвать из дома и семьи, увезти куда-то далеко и продать как товар. Трудно поверить, что женщина с такой сложной судьбой живет в XXI веке, но вот она крепко спит сейчас за моей спиной, на заднем сиденье автомобиля, в котором нахожусь и я. Такое не укладывалось у меня в голове, я не находила оправдания ничему подобному, хотя Таиб рассказывал об этом легко и просто.

— А когда все это, ну, я имею в виду рабство, перестало у вас существовать? — Я пыталась скрыть свое негодование, но меня выдавал голос.

Таиб открыл рот лишь после довольно долгого молчания.

— В общем-то по-разному, где когда. Туареги не признавали границ, поэтому традиционно не подчинялись ни закону, ни центральному правительству, только своим вождям и главам региональных групп. Не надо забывать, что большая часть Северной и Западной Африки до недавнего времени оставалась в зависимости, главным образом от Франции. Колониальные власти, как правило, закрывали глаза, просто не обращали внимания на рабство. Это продолжалось, пока отдельные страны не получили независимость в шестидесятых годах. Тогда рабство было официально запрещено, а образ жизни коренных туарегов стал разрушаться, часто с помощью силы.

— А как вы относитесь к такому своему… культурному наследию? — с любопытством спросила я.

Он бросил на меня быстрый взгляд и ответил:

— А как вы относитесь к своему культурному наследию? У вас мать француженка, а отец англичанин. Я так понимаю, что среди ваших предков тоже имеются рабовладельцы.

Это было не вполне справедливо, но я не сумела сразу парировать, да, по правде говоря, и нечем было. Некоторое время мы молча ехали по пыльным теснинам, мимо высоких, как башни, крошащихся скал и высохших русел, на берегах которых виднелась чахлая растительность, и только время от времени нам вдруг попадались потрясающе зеленые олеандры или пальмы. Несколько селений с разбросанными то здесь, то там домишками не вызвали моего интереса. Это были припавшие к самой земле одноэтажные глинобитные, совершенно убогие строения, такие же красновато-коричневые, как и почва, из которой они росли.