Представив себе это, Мариата исполнилась решимости и прикрикнула на верблюда:

— Черт тебя побери! Шевели ногами! Мы должны остаться в живых!

Этот приказ был адресован не только выдохшемуся животному, но и самой себе. Сжав зубы, превозмогая страшную усталость, Мариата подгоняла и верблюда, и себя, направляясь теперь прямо на восток. Она сама не знала, почему изменила направление, но в голове женщины гудела уверенность, неведомая ей самой, горела и зудела рука. Где-то там должна быть долина, богатая оазисами, о которой говорили торговцы в караван-сарае, длинная, протянувшаяся с севера на юг, через которую уже тысячи лет проходит торговый путь. В ней много древних колодцев. Мариата найдет ее или погибнет.

Хамада сменилась эргом — огромным океаном песка, бесконечными валами дюн, изогнутых в виде серпа с безжалостным острым лезвием, заточенным ветрами. Мариата стояла на скале и смотрела на эти застывшие, уходящие вдаль волны, яркие гребни которых чередовались с впадинами, лежащими в тени. От этого пейзаж был похож на соколиное крыло. Она поняла, что стоит на границе Большого Западного Эрга. Если в ближайшее время они не найдут колодца, то шансов уцелеть не останется.

На следующий день Кактус пал. Ноги под ним подогнулись, он выпустил изо рта и прямой кишки смердящий воздух и рухнул на песок. Потом верблюд сел и уставился в пространство, словно видел вдали, на горизонте, смерть, неумолимо, шаг за шагом приближающуюся к нему. Мариата вскрикнула, обвила его шею руками, спрятала лицо в горячей шкуре.

— Вставай! — умоляла она Кактуса. — Поднимайся!

Страх заставил ее быть жестокой. Она молотила верблюда кулаками, но он принимал это смиренно и никак не реагировал. Женщина пинала его ногами, взывала к нему, рыдала без слез, но он больше не двигался. Наконец Мариата легла с ним рядом, укрылась в тени большого тела и ждала до тех пор, пока он не перестал дышать. Даже тогда Кактус не упал, не повалился набок, а так и остался сидеть неподвижно, как сфинкс. Только что он дышал и жил, а вот теперь мертв. Невозможно было уловить точного мгновения, когда душа его отделилась от тела, потому что внешне как будто ничего не изменилось. Мариата поднесла руку ко рту верблюда: он не дышал. Она прижалась щекой к его торчащим ребрам: сердце не билось. Дернула его за длинные ресницы, но он даже не моргнул. Наконец ей пришлось признать ужасную правду: Кактус умер. Она осталась одна, и ей негде искать помощи. Мариата зашла в пустыню слишком далеко, возвращаться поздно. Трудно представить, что здесь можно остаться в живых, если для того, чтобы двигаться вперед, у нее есть только ноги. Она села на песок, прислонилась спиной к трупу верблюда и мертвым взглядом уставилась в бескрайнюю пустыню. Так вот какой конец ждет ее и нерожденного ребенка, безрадостный и жестокий. Единственное утешение в том, что умрет она так, как это делают люди покрывала, в пустыне, частью которой они и являются.

В ту ночь за ее душой явились джинны. Она услышала их в шуме ветра, поднявшегося с приходом ночи и вздымающего на гребнях дюн длинные струи песка. Поначалу песня этой нечисти была робкой, как некий шум, приглушенный, но пробиравший ее до самых костей так, что ребра дрожали. Потом они разгулялись вовсю. Их пение слышалось и в воздухе, и в земле под ногами, под размеренный барабанный бой самой жизни, который существовал всегда. Он звучал задолго до того, как возникли эти дюны и тучные пастбища, бывшие здесь прежде песков. По лугам бегали газели и бродили жирафы, окружающий мир был покрыт буйной зеленой растительностью. Тогда Бог создавал джиннов из яркого бездымного пламени. Потом это пение превратилось в рев, а затем и в вой. Мариата вбирала в себя эти звуки, она то ужасалась, то восхищалась. Духи, именуемые народом пустыни, для нее. Они признали ее своей, одной из тех, кто не говорит ни с кем и странствует по этим пустынным местам.