Это была чистая правда.

— Да брось ты, дурочка моя. Посмотри на меня, Из. Вот она я, твоя Ив. Вот моя жилетка, поплачь в нее, уж со мной-то не надо застегиваться на все пуговицы.

— Честно говоря, мне было очень не по себе, когда я узнала, что отец умер. В последний раз я видела его по телевизору, и он выглядел молодцом. Впрочем, денежки от продажи дома будут очень даже кстати.

Секунду она смотрела на меня широко раскрытыми от ужаса глазами, потом выдавила лучезарную улыбочку, которой взрослые одаряют трехлетнего сорванца, неумышленно, или же совсем наоборот, наступившего на лягушку.

— Ты, наверное, еще не совсем пришла в себя от потрясения. Есть люди, которые понимают всю чудовищность смерти сразу, а до других это доходит несколько дольше.

— Честное слово, Ив, я ничего такого не думаю. Он ушел из моей жизни, когда мне было четырнадцать лет. С тех пор мы ни разу не общались, вплоть до этого несчастного письма. Какие чувства можно испытывать к отцу, который так с тобой обошелся? Тут неважно, богатый он или бедный. Отец закончил жизнь состоятельным человеком, но деньги пришли к нему далеко не сразу. Археология не входит в разряд профессий, с помощью которых наживают состояние. Он испытывал подлинную страсть ко всяким древностям, а к современному миру, средоточию всяческого зла, относился свысока и презрительно. Это было совсем не удивительно для молодого человека, достигшего совершеннолетия сразу после Второй мировой войны — со всеми ужасами и бесчеловечностью, которые открылись после ее окончания. С матерью моей он познакомился в пятидесятых на раскопках в Египте, когда его заработка едва хватало на еду. Мать принадлежала к аристократическому французскому роду, ее семья владела прекрасным домом в фешенебельном первом округе Парижа и небольшим замком в долине реки Ло. Они вместе разъезжали по всему свету, от одних древностей к другим. Родители побывали на раскопках зиккурата в иранском Дур-Унташе, некоторое время работали вместе со знаменитым археологом Д. Л. Келсо в Вефиле, что в Палестине. Они видели добытые из земли черепа эпохи неолита в Иерихоне и восхищались красотой красно-розовых зданий арабской Петры, любовались ступенчатыми пирамидами Имхотепа и городом мертвых в египетском селе Саккара, гуляли среди римских развалин в марокканском Волюбилисе и посещали древнюю столицу Хоггара, государства туарегов в алжирском Абалессе. Оба не раз говорили мне, что они ученые-кочевники, вечно идущие по тропе знания. Потом появилась я, и в их счастливых скитаниях была поставлена точка.

Отец устроился на работу телеобозревателем как раз в то время, когда новое средство массовой информации лишь начинало свою жизнь, но уже скоро каждая семья в Британии по вечерам собиралась вместе вокруг домашнего экрана. Ему улыбнулась удача: заболел постоянный ведущий часовой программы. Отец занял его место, и у него пошло просто здорово. Он сразу пришелся по вкусу зрителям, во многом благодаря своей слегка старомодной академической манере вести беседу, не будучи при этом слишком заумным. Сказалась и внешняя привлекательность. В общем, отец нравился женщинам, и его слушали другие мужчины. Когда он рассуждал на свои излюбленные темы, то просто заражал всех своим энтузиазмом. Настоящий Дэвид Аттенборо от археологии. История в его устах оказалась интереснейшим, увлекательнейшим предметом, а уж британцы всегда ее обожали, притязая в ней на ведущую роль. Словом, приятно было смотреть на этого человека, когда он излучат самое искреннее дружелюбие и благородную радость, делясь с другими предметом своей страсти. Помню, в одной передаче, к неподдельному ужасу какого-то хранителя Британского музея, отец принялся примеривать на себя шлем из Саттон-Ху. Тот застрял и никак не хотел сниматься. «В древности люди были мельче, чем мы теперь», — лопотал отец из-под закрытого забрала, отчаянно пытаясь освободиться от проклятой железяки, из щелей которой торчали пучки черных волос.