– Его счастье. Пан Дрозд оторвался от оконца.

    – Барон, заканчивайте. Сюда валит толпа. Через минуту-две она будет здесь.

    – Хорошо, – кивнул я. – Михай, приступай.

    Поляк с кривым, похожим на турецкий ятаган, кинжалом шагнул к голландцу. Тот затрясся мелкой дрожью, упал на колени, испуганно спросил:

    – Гер офицер, что вы собираетесь со мной сделать?

    Голландец шестым чувством определил во мне военного, пытался вымолить пощаду, не зная, что все его усилия тщетны. Я не имел права оставить его в живых, иначе вся наша поездка теряла смысл, история с изготовлением фальшивых денег могла повториться снова и снова. Ушаков нас не простит… а вот смогу ли я простить себя?

    Стало грустно и противно. Всё же человек – не скотина, чтобы вот так прощаться с жизнью. Я отвернулся, не в силах смотреть на то, что сейчас произойдёт, сглотнул комок ставшую вязкой и неприятной на вкус слюну. Хоть давно не боюсь смерти и привык ко всякому, всё равно бойня, пускай даже справедливая, вызывает во мне ощущение подлости. Наверное, сцену можно было бы обставить как в фильмах, сделать хоть какое-то подобие законности нашего поступка: зачитать приговор, привести в исполнение, но времени в обрез и тратить его таким образом – дорогое удовольствие. Я уставился на бревенчатые стены и, закусив губы, ждал. Тихий хрип, переходящий в бульканье, осторожный звук опускающегося тела, шипение, будто из проколотой шины.

    – Готово, – послышалось за спиной.

    Голландец лежал на скрипучем деревянном полу, из окровавленного горла пузырясь вытекала чёрная кровь.

    – Спаси и сохрани, – молитвенно прошептал Чижиков.

    Ему тоже было не по себе. Карл вытирал рот платочком, кузена слегка подташнивало.

    Михай подошёл к придавленному дверью помощнику, присел на корточки, пощупал жилку на шее и тоном заправского лекаря констатировал:

    – Этот тоже преставился.

    – Всё, не будем терять время, – приказал я, стараясь не смотреть на трупы.

    Карл натрусил порохом дорожку, ведущую к заложенному бочонку. Мы вышли из сруба, сели на коней. Кузен поджёг просмоленную щепку и бросил ее, отдалившись на безопасное расстояние, да так ловко, что дорожка занялась огнём, устремившимся в чёрную глубину провала выбитых дверей.

    Бахнуло не хуже чем в голливудских фильмах – с огнём, треском, разве что фейерверка не хватало. Земля заколебалась, приют фальшивомонетчиков развалился как карточный домик. Пыхнуло жаром. Языки пламени охватили его со всех сторон. Огонь жадно пожирал остов и тела тех, кто остался погребённым под рухнувшей крышей. Мы тупо глядели в пламя, не двигаясь с места. Чижиков снял треуголку.

    – Ну вот, полетели души христианские прямиком к ангелам.

    – И нам пора, только в другую сторону, – хрипло произнёс пан Дрозд, косясь на нестройные ряды всё прибывающих местных.

    – Пора, – согласился я и первым направил кобылицу вперёд.

    Мы с гиканьем пронеслись мимо толпы опешивших староверов, не ожидавших от нас такой прыти. Вдруг Чижиков замедлил ход, развернул коня и, что было сил, прокричал:

    – Простите нас, люди добрые!

    Глава 5

    – Н-но, милая, не выдавай!

    Быстро, ещё быстрее, пока никто не опомнился, не организовал погоню, не заставил губить невинные христианские души.