– Господь милосерден, – философски заметил Карл – Вознаградив ростом и силой, он не оставит нас в беде. Я протянул капитану задаток. Он не стал пересчитывать деньги.

    – Прошу следовать за мной. Больших удобств не обещаю, но это лучшее из того, на что вы могли бы рассчитывать. Капитан привёл нас к потайной каюте, устроенной в трюме.

    – Здесь вас никто не найдёт.

    – Неужели таможенники сюда не заглядывают? – удивился я.

    – Им не позволяют деньги, которые я плачу с завидным постоянством. Капитан распахнул дверь:

    – Проходите, не стесняйтесь. Я позабочусь, чтобы утром вам принесли завтрак.

    – Спасибо, – поблагодарил я. – Можно нам изредка выходить на палубу?

    – Только ночью. Я человек осторожный и хочу оградить себя заранее от возможных неприятностей. Каюта была маленькой и тесной. Мы набились в неё как сельди в бочку.

    – Желаю вам приятного путешествия, господа, – сказал капитан напоследок и запер дверь.

    Окна или вернее иллюминатора в каюте не имелось. Я зажёг свечку. Дрожащее пламя осветило крохотное помещенье, пропахшее сыростью. К потолку были подвешены несколько гамаков, в углу стояло кожаное ведро, предназначенное для удовлетворения естественных надобностей.

    – Зябко тут… Как в могиле, – поёживаясь, заметил Михайлов.

    – Не круизный лайнер, конечно, но на первое время сойдёт, – пробормотал я себе под нос и принялся устраиваться в гамаке. – Господи, как я устал. Предлагаю затушить свечку и завалиться спать. Всё равно других развлечений не будет.

    – Оно и верно, – согласился Чижиков. – Таперича лишь бы не укачало. Хучь и не по морю плывём, но меня мутит уже при виде одной воды.

    – Ну, спаси нас Христос, – перекрестился Михайлов. – Лишь бы эта лоханка не утопла.

    Я морской болезнью не страдал, поэтому плавание переносил спокойно, а вот Чижикову приходилось несладко. Он то и дело склонялся над ведром и отказывался от еды. Остальные гренадеры чувствовали себя нормально.

    Шхуна плыла ровно, качка почти не ощущалась. Мы слышали мерное убаюкивающее поскрипывание, хлопанье парусов, крики птиц, громкие, подобно пушечному грому, команды капитана и редкие возгласы суетящихся матросов.

    Всё что нам оставалось делать – есть или спать, других занятий не было. Темы для разговоров исчерпались, если честно, мы успели устать друг от друга. Чтобы не сидеть в постоянной темноте, я купил у капитана свечей, и мы их нещадно сжигали.

    Кормёжка оказалась неважной. Давали селёдку, после которой ужасно хотелось пить, вяленое мясо и чёрствый хлеб. Раз или два принесли мочёных яблок. Я надкусил одно и сморщился. Яблоко было кислым как лимон, хотя Карл поедал их с удовольствием. А вот Чижиков по-прежнему отказывался принимать пищу. Ему было хуже всех. Я почему-то думал, что морская болезнь со временем проходит, но гренадёру не стало лучше до самого конца плавания.

    Из каюты выпускали только ночью – чтобы прогуляться по палубе и подышать свежим воздухом. Перед тем как судно пересекло границу с Пруссией, капитан зашёл к нам и предупредил, чтобы мы сидели тихо как мыши.

    – Но ведь вы сказали, что у вас всё заплачено и проблем не будет, – заметил я.

    – Верно, но никто не застрахован от слишком радетельных или жадных придурков, – хмуро сказал капитан.

    Усы его при этих словах обвисли, и я догадался, что дела обстоят отнюдь не так гладко, как расписывали.