Я чувствовала: это вот-вот случится. Тело покрылось мурашками, и легкие едва справлялись с воздухом – я была вся одно сплошное ожидание. Я выронила поводок Дзынь, и она пошла обнюхивать фонарный столб.

И вот наконец это произошло: он наскочил на меня сзади, одной мощной рукой схватил за подбородок, другой обхватил за талию. Дзынь как по команде принялась лаять.

– Не ори, а то я убью твою собаку.

– Хорошо, – отозвалась я. – Пожалуйста, отпустите меня.

Он потащил меня назад – к кустам. Дзынь тявкала и рычала, насколько хватало сил, но он не обращал на нее никакого внимания. Сердце у меня неслось во весь опор, разгоняя по телу адреналин и возбуждая. Трусы уже можно было выжимать.

Он говорил с акцентом.

– Не дергайся. Пусть это случится, и тогда с тобой ничего не будет.

Дзынь рычала и цеплялась своими крошечными зубками за его штанины. Это тоже шло мне на пользу. Я была здорово разогрета ощущением того, что он хочет со мной сделать, – так и чувствовала его огромные грубые руки на своей груди, у меня подгибались колени, но я понимала, что должна твердо стоять на ногах. Дзынь опять зарычала и тявкнула, и я догадалась, что́ он сейчас сделает, но отреагировала лишь после того, как он это сделал.

Он пнул ее. Пнул мою собаку.

Это был, скорее, пинок из разряда «отвали, ты мне мешаешь», чем такой, которым хотят по-настоящему причинить боль. Но Дзынь завопила и с писком покатилась в высокую траву. Этого вполне хватило, чтобы разбудить во мне чудовище.

Я выдернула из кармана худи обойные ножницы и воткнула их глубоко ему в горло – раз, другой, третий, по самую рукоять. Кинетическая энергия моего сексуального возбуждения вылилась в чистую концентрированную ярость. Кровь хлестала и плевалась мне в лицо теплыми шлепками. Он захлебывался, снова и снова пытался глотнуть, потом отшатнулся от меня, вытаращил глаза и постепенно разжал ослабевшие руки. Я выдернула ножницы, и кровь полилась вниз по его шее и дальше – в черноту пальто. Моя рука была вся в этой крови. Ножницы – тоже. Я отступила и дала ему проковылять несколько шагов – и упасть на дорожку. Мне хотелось на него взобраться. Хотелось обхватить его ногами, пока он лежит и умирает, положить его умирающие руки себе на грудь, чтобы он держал меня, прижимал к себе, но я знала, что больше нельзя к нему приближаться. На нем не должно остаться ничего, что наведет на мой след.

Дзынь пыталась вскарабкаться по моей ноге, чтобы я взяла ее на ручки. Я подняла ее, и она начала отчаянно лизать меня в лицо, при этом ее колотила такая дрожь, что я едва ее не выронила. По-прежнему еле дыша и не сводя с него глаз, я дала Дзынь облизнуть свою руку. Мы стояли над ним и наблюдали, как он булькает и с мучительной болью плюется кровью в ночную тьму. Я смотрела, как последние его выдохи облачком поднимаются над телом и как задранный вверх член по-прежнему торчит из расстегнутых джинсов.

Господи, как же он меня завел.

На этот раз я не стала отрезать пенис. У меня нет этого бзика с трофеями. Это было бы глупо – как те взломщики в «Один дома», которые вечно оставляют включенными краны. К тому же, где мне их все хранить? У нас всего две комнаты. Мы влагопоглотитель-то еле придумали, куда поставить.