Поход начался поздней осенью 1972 года, продолжался несколько месяцев и таил для его участников множество опасностей. Вот как вспоминает об этом З. Балаян:

"Большую часть пути в Пенжинской тундре шли по замерзшей реке Парень. Труднее всего приходилось первой нарте: собаки с трудом пробирались по снежной целине. Пришлось устанавливать очередность. Через каждые сто двести метров меняли лидера. Реже всего пускали вперед Михалкова. Но все же и ему приходилось открывать каравану дорогу. Помню, как Никита шел первым, я — за ним. Толкая нарту, он вдруг куда-то провалился. Нарта его дернулась, собаки потащили ее, а каюр остался на месте, вколоченный по пояс в сугроб. Видя, что моя упряжка приближается к нему, он неистово закричал, замахал руками, чтобы я обходил его стороной. Боялся, что и мы окажемся в проруби.

Выяснилось, что на этом участке лед оказался слишком тонким. Первый же большой снег, выпавший ранней осенью, так и не растаял. Потом снегу навалило с лихвой и этакое многослойное одеяло-покрывало не позволило как следует заморозить поверхность реки.

Вытащили Никиту из проруби длинным чаутом. Переодеваться пришлось на открытом воздухе. Помогали ему всей командой. Долго возились, пока сняли с него обледеневшие когагли, брюки и так далее и заменили все "запасными частями". Немало чистого спирта ушло на растирание огромного Никиты, и не только на растирание.

— Повезло, — сказал Коянто позже (Владимир Косыгин или Коянто камчатский поэт, участник экспедиции. — Ф. Р.), — если бы на этом участке впереди шел не Никита а, скажем, я, то я бы просто захлебнулся. Впервые по-настоящему понял, какое это бесценное преимущество — высокий рост…"

Тем временем незадолго до Нового года — 18 декабря — Михалкову на Камчатку пришла радостная телеграмма от директора творческого объединения "Время" Л. Канарейкиной: "Дорогой Никита. Картина "Свой среди чужих…" оставлена в плане выпуска в 74-м году. Пленка "Кодак" пока физически отсутствует на студии. Заявку присылайте. Поздравляем с наступающим Новым годом".

Заявку на фильм Михалков прислал в Москву уже в следующем году, а затем стал готовиться к дембелю. Очередной приказ министра обороны о призыве в ряды Вооруженных Сил новой партии призывников и увольнении из армии отслуживших свой срок увидел свет в конце марта 1973 года. По этому приказу должен был "дембельнуться" и Михалков. Причем, чтобы ускорить этот процесс, киношное руководство выступило с инициативой перед Минобороны, чтобы оно уволило их подопечного в числе первых. Но те их просьбу проигнорировали. 26 марта в Москву пришла телеграмма из войсковой части № 20592, где проходил службу Михалков, за подписью ее командира Крижевского. Она гласила: "Согласно закона военнослужащий Михалков Н. С. будет уволен в первой декаде мая 1973 года".

Но, видимо, затем в дело вмешались какие-то высокие силы и домой Михалков вернулся в первой декаде апреля. И сразу же бросился не на студию, а к своей невесте Татьяне Соловьевой. Вот как она сама вспоминает об этом:

"Я ждала Никиту весь год. Писала на Камчатку письма. Никита тоже часто писал, причем очень серьезные письма: с цитатами Толстого, разных философов. Я показывала их подругам и недоумевала: а где же про любовь? Любит он меня или нет?

А накануне возвращения Никиты из армии я поменяла квартиру. Но адрес ему не успела сообщить. Так вот Никита вместе с Сережей Соловьевым сел на такси и стал объезжать все новые дома на проспекте Вернадского. Об этом переезде разговор шел давно, поэтому район Никита знал. Ходил по подъездам и узнавал, не живет ли здесь манекенщица.