Поэтому, что бы нам ни говорили в школе, какие бы ни приводили примеры, но наша семья всегда была тем элементом, на которые вопросы политической бдительности распространялись только в том, чтобы младшие не вздумали повторять то, что они слышали от старших, хотя сами старшие мало чего говорили из опасения за свою жизнь и судьбу семьи.

С другой стороны, и в те времена у людей не было особого доверия к правоохранительным органам: милиции-НКВД-МВД, прокуратуре, судам. Еще свежи были в памяти процессы и расстрельные приговоры троцкистам-оппортунистам, заклеенные портреты в учебниках истории, штрафбаты, заградотряды, дела врачей-вредителей и прочих. Правда, нужно отметить особо, что слияния правоохранительных органов с преступностью не было, партия все-таки стояла на страже чистоты органов. О сегодняшнем дне я даже и говорить не буду. В основу правосудия положен принцип виновности ничем не защищенного человека. Говорят, такая же ситуация была в тридцатые годы в Америке, особенно в Чикаго во времена сухого закона. Простому человеку сейчас трудно жить, если он вдруг не понравится то ли криминалитету, то ли тем, кто его должен защищать.

Уже в более позднее время отец рассказывал о том, что долгое время он с тревогой ожидал известий о судьбе своего двоюродного брата по отцовской линии.

— Какой-то он непутевый был, — рассказывал отец. — Когда молодежь ходила в другие села на заработки, то все парни домой либо деньги приносили, либо вещи справные: сапоги, гармошку, инструмент хороший. Каждый родителям и соседям хвалится, как он поработал и что заработал. А брат его двоюродный потихоньку пришел и сидит на крылечке.

Отец его и спрашивает:

— Показывай, сынок, что заработал.

— А я на божничку деньги положил, тятенька, — отвечает сын.

Пошел отец посмотреть, а на божничке пятнадцать копеек серебром лежит. Отец берет в руки вожжи, выходит на крыльцо и давай охаживать сына по спине, приговаривая:

— Ах, подлец ты такой, отца своего опозорил.

Получив свое, сын и говорит:

— Да, а если бы я рубль заработал, то вы, тятенька, меня бы до смерти забили.

Двоюродный брат отца был отчаянным до сумасбродства. Один мог выйти на драку против любого противника. Ему ничто не стоило зайти в толпу совершенно незнакомых людей, выбрать самого сильного парня и ударить его по лицу. Били его за это нещадно, но он всегда оставался живым и не утрачивал своей смелости.

— Поверь мне, — говорил отец, — он и во время войны никуда не пропал и после войны не пропадет. Много людей, которых считали без вести пропавшими, просто были в плену, а потом не возвращались, чтобы не подвергать репрессиям себя и свою родню. Ох, и будут у тебя, сынок, неприятности на твоей службе, когда выяснится, что твой троюродный дядя из-за границы разыскивает наследников. Пусть уж лучше бы он погиб смертью храбрых, прости Господи. Хотя, он не такой дурак, чтобы неприятности родственникам приносить.

Мне и сейчас интересно слышать руководителей сегодняшней компартии о том, что в годы репрессий они были уже сознательными, но не слышали, чтобы в местах их проживания кого-то посадили за просто так. За так, конечно, никого не садили. Не было такого, чтобы просто так взяли и посадили. Должно быть дело. Дело начинается с информации о преступлении. Сосед на соседа в коммуналке донес, что враг рядом живет и враждебной деятельностью занимается: попискивает у него что-то, как будто на телеграфном ключе работает. Приложили бумажки. Сформировали дело. Передали в суд. Посадили. И человека нет, и сосед жилищные условия улучшил.