Глава 4. Сундук слева, сундук справа, «Сундукли» моя застава

В училище я попал в группу переводчиков немецкого языка. Учитель немецкого языка в школе заложил в нас хорошие знания, которые по достоинству были оценены и в училище. Наши преподаватели наряду с вопросами военного перевода старались привить нам любовь к немецкому языку. Факультативно мы учили стихи, делали переводы произведений немецких писателей, проводили языковые конференции.

(Прекрасный пастушок гнал стадо овец мимо королевского дворца. С балкона его увидела юная принцесса и влюбилась с первого взгляда).

Я не занимался немецким языком после окончания училища, но даже сейчас смогу объясниться с немцами и понимаю примерно половину из того, что слышу на этом языке.

По окончании училища выпускники нашей группы получили квалификацию военных переводчиков (по образовательным меркам — владение иностранным языком в объеме шести семестров). Распределяться я должен был в Германию в 105-й пограничный полк по представлению кафедры иностранных языков.

Распределить нас хотели в соответствии с нашими пожеланиями и способностями, но приехал генерал-кадровик из Москвы, и мы поехали туда, куда нас послали (не направили, а послали). Я с немецким языком поехал в Туркестан. Ничего странного. Я знаю одного офицера Советской Армии, который со шведским языком поехал на Дальний Восток. Китайцев шведскому языку учить. Чтобы китаец с рюмкой произносил не «гань бэй», а по-скандинавски — «скооль», чувственно глядя в глаза хозяина застолья.

Как знающего иностранный язык меня направили в штаб пограничного отряда для работы с нарушителями границы. Мой начальник, предупрежденный о приезде офицера-переводчика, обратился ко мне на фарси:

— Салам алейкум.

— Салам алейкум.

— Эсме шома чист? (как твое имя).

— ???

— Сенне шома чист? (сколько тебе лет).

— ???

— На каком языке ты умеешь разговаривать? (по-русски).

— На немецком. (Тоже по-русски).

Далее последовала непереводимая игра слов об отношении к родственникам тех, кто меня сюда направил. Успокоившись, начальник проверил меня на знание правил оформления процессуальных документов на нарушителей границы и пообещал лично заняться со мной изучением фарси. И свое слово сдержал. Я до сих пор читаю и пишу на фарси, понимаю процентов на пятьдесят, но разговорной практики очень и очень мало.

Впоследствии в Магелане, где я был заместителем пограничного комиссара, иранцы удивлялись тому, что я не говорил на фарси, но иногда не требовал перевода и сразу отвечал на заявления, читал и переводил изречения аятоллы Хомейни, а незнакомые слова записывал на фарси в свою записную книжку. Юношеская память.

После знакомства мой первый начальник, заядлый шахматист, сразу спросил, умею ли я играть в шахматы. Шахматные фигуры переставлять я умею, но с детства не уловил прелестей этой умной и развивающей игры и не играю до сих пор. Я честно ответил, что играю очень плохо, что-то не ладится с защитой Каро-Канн (шутка). Начальник за столом даже подскочил. Достает из стола доску с фигурами. А ну, давай, садись. Досталось играть черными. Через тридцать минут на десятом ходу поставил начальнику мат. Тот посидел, подумал и говорит:

— Этого не может быть. А ну, давай еще партию.

Минут через двадцать посмотрел на меня и говорит:

— Парень, да ты вообще в шахматы играть не умеешь. А я-то сидел, все варианты твоих ходов просчитывал и подставился.

Больше мы с ним в шахматы не играли, но стали добрыми друзьями и я очень многому научился у своего старшего товарища.

О службе в Средней Азии вспоминается приятно.