Саня не хотел думать о человеке плохо. Может — и в самом деле возвратится. Я бы точно вернулся, думал Саня, а чем он хуже меня? Младший сержант был не хуже и не лучше — он был другой. И ценности у него были другие. Другой размер. Судить о другом по себе — что может быть глупее? Саня это знал, но, поймав себя на этом, не стал исправляться. Бог с ним. Не судите — да не судимы будете. Человек поступит — как ему подскажет совесть. Или отсутствие совести. Посоветовавшись с умом. Посчитав «за» и «против». Кстати, — подумал Саня, — если нет совести, а ситуация острая, то на что человек опирается, принимая решение — «куда нам плыть»?..

Был бы рядом отец Варфоломей — он бы объяснил. Ответил бы сразу. У него всегда готов ответ на любой вопрос. Или не готов? — впервые подумал Саня. Отца Варфоломея он воспринимал таким огромным… голову задерешь — шапка упадет. И вот впервые Саня о нем подумал, что его ответы не были заготовлены заранее. Хотя впечатление было именно такое. Словно он впрок обо всем подумал, как фармацевт, который заранее готовит наиболее востребуемые лекарства, а когда их спрашивают — просто протягивает руку и достает нужный пузырек с полки.

Итак, формулируем вопрос: если человек умный (а отец Варфоломей очень умный — мы только что об этом говорили, и для Сани это с детства было аксиомой) — он все время думает о чем-то (и складывает ответы на полочки)? — или задумывается только тогда, когда жизнь его к этому принуждает?

Ответ был где-то рядом — Саня это чувствовал; и ответ должен быть простым (отец Варфоломей всегда учил: все правильные ответы — простые, и только та ступенька к истине надежна — которая проста). Возможно — ответ был перед глазами, но Саня его не видел. Однажды такую ситуацию отец Варфоломей описал простым примером (как всегда — простым): изображение может быть уже на фотобумаге, но сколько ее ни разглядывай — ничего на ней не увидишь, пока не опустишь ее в проявитель.

Проявителя у Сани под рукой не оказалось.

Вот я ни о чем умном не думаю, с сожалением признал он. Фантазии не в счет. Фантазии (это опять цитата из отца Варфоломея) — всего лишь узоры в калейдоскопе. В них нет ничего неизвестного. Каждый фрагмент прост и знаком. Это как в шахматной игре. Ее правила и свойства фигур ограничивают мир этой игры до размеров шахматной доски. Гению в ней делать нечего, потому что гений открывает новое, новую ступеньку для всего человечества, а в шахматах все предопределено правилами. В них даже самый «гениальный» ход не продвигает человечество вперед даже на миллиметр. Этот «гениальный» ход (даже не подозревая о том, что этот ход «гениальный») может «открыть» любой игрок — лишь бы задница у этого игрока была крепкая.

Нет, отца Варфоломея мне никогда не постичь, — без сожаления признал Саня. Каждый сверчок знай свой шесток. Но уж в сержанте-то я должен разобраться. Не Бог весть какая проблема.

Итак, чем руководствуется человек, если у него атрофирована совесть?

Жадностью — решил Саня. Жадностью и страхом. Вот так. Возможно, наука дает какой-то другой ответ, но Саня от науки был далек, а этот ответ ему понравился. Простота — есть, ясность — тоже. Молодец! — похвалил себя Саня.

После этого о младшем сержанте он больше не думал. Иногда вспоминал — но не думал. Отец Варфоломей был бы им доволен.

На следующий день (после ухода младшего сержанта) Саня остался один.

Такой исход был ясен сразу, едва за младшим сержантом закрылась стальная дверь.

Санин напарник, жесткий хохол (он и телом был угловатый, и характером: каждому — но конечно же не старшим по званию — по поводу и без повода давал понять, где его территория; попросту говоря — выставлял локти), плюнул в сторону закрывшейся за младшим сержантом двери, а потом долго матерился, в промежутках сообщая, что он думает о младшем сержанте и о ситуации, в которой они оказались.