Четверых красноармейцев Саня заметил в перископ, когда до них было уже метров пятьсот, не больше. Они шли по противоположному берегу речки. С шоссе их не было видно, поэтому они не таились. Уже два месяца не было дождей, речка оскудела водой, отступила от обрыва, вот они и шли по открывшейся кромке.

Трое были в обычной красноармейской форме; правда, один выделялся короткими немецкими сапогами. Четвертый (его голова была обмотана бинтом и он двигался с трудом, опираясь на короткого крепыша) был в куртке со стоячим воротником и позументом; такую куртку Саня видел в цирке-шапито на самодовольном мужике с буденовскими усами, — он зычным голосом объявлял номера и оживлял публику пошлыми шутками. Но ниже куртки были хэбэшные солдатские бриджи, обмотки и солдатские же ботинки. Все четверо — с автоматами. Три немецких и один ППШ.

Эти немецкие автоматы аттестовали красноармейцев лучше любых документов. В лесу автоматы не растут, на дороге не валяются.

Они уже убивали врагов, подумал Саня. Правда — подумал без зависти. Он пока не видел саму войну. Не видел ни раненых, ни убитых. В него не стреляли. Не убивали его друзей. То, что ползло мимо него с утра до ночи, не вызывало у него никаких эмоций. Он знал, что это враг, что его нужно уничтожить, но для такого действия чего-то недоставало. Чтобы нарушилось равновесие. Недоставало приказа. Или обстоятельств.

Пока что он воспринимал войну головой, а не сердцем.

Саня не верил фильмам о войне. Ни фильмам, ни документальной кинохронике. Свое неверие он не анализировал, поскольку анализ, как вы уже заметили, ему был чужд (люди, живущие чувствами, действуют по стандартной эмоциональной программе «да» — «нет»; мысль догоняет потом, но любая мысль слабее эмоции). Война была для него не общественной трагедией, а личной, — личной трагедией каждого отдельного человека. Странное чувство: столько дней он видел врага — и ничего, но вот появились эти четверо — и война приблизилась, подступила вплотную, как будто эти четверо несли ее с собой. Или в себе.

Они шли не мимо. По тому, как они поглядывали в сторону дота (дот был виден только с дороги, да и то — когда была открыта амбразура), Саня понял, что они идут именно сюда. Откуда-то знают о доте. Так и оказалось. Возле брода они разулись и перешли реку.

Саня убрал перископ, взял винтовку и вышел в приямок.

Красноармейцы поднимались без предосторожностей — не сомневались, что в доте никого нет. Саня подпустил их метров на двадцать — и только тогда окликнул:

— Стой! Охраняемый объект.

Они остановились. Первым среагировал крепыш с круглой веселой рожей — это у него был ППШ:

— Оце так-так! Обiтаемая зона. — Он повернулся к типу в цирковой куртке. — Товарыш командыр, вы як завжды правы: у людыны з таким голосом мають буты харчи.

Значит — тип в куртке действительно их командир. Саня и сам это чувствовал: что-то в нем было такое, что выделяло его из остальных. Но не офицер (не потому, что на нем были обмотки и солдатские бриджи, — у него была другая стать). Сержант.

Сержант… От одной этой мысли в Сане поднялась подзабытая за эти дни тоска: опять все будет, как всегда…

Командир опустился на траву (здесь, на северном склоне холма, она еще не успела пожухнуть), снял с плеча автомат и положил рядом. Глянул в сторону Сани:

— Ну и что ж ты предлагаешь?..

Четыре автомата; вон у того, в немецких сапогах, из-за голенищ торчат немецкие ручные гранаты; дистанция — всего двадцать метров… У Сани против них не было ни одного шанса.