Был еще брезент, на котором ребята ели, но они не прибрали за собой. Убирать после них посуду и сметать крошки… Вот с такой ерунды, с такой «мелочи» все и начинается, — проворчал Тимофей. Встанут — выдам каждому по полной программе.

Можно было улечься просто на полу, там, где солнце упиралось в отполированную ногами сталь, растекаясь по ней сияющей пеленой. Тимофей потрогал сталь. Горячая, словно лежанка на хорошо протопленной печи. Он опустился в сияние, как в воду. Тень опередила его, улеглась первой. И наверное втянула в себя часть солнечного огня, потому что ощущение было не таким ярким, как ожидалось. Спину даже не обожгло. Тепло проникло через драгунскую куртку и нижнюю рубаху — именно тепло, а не огонь, — но через минуту и его не стало. И Тимофей почувствовал, что между его спиной и бетоном, который лежал под только что горячей сталью, не осталось никакой преграды. Замешкаешься — потом не встанешь: бетон высосет из тебя все. Здоровое тепло должно идти изнутри, а поверхностное только поверхность и согревает, и никогда не проникает вглубь — это и дети знают…

Тимофей тяжело поднялся. Ни лавки, ни табуреток в каземате не было. Оно и понятно: боевой пост, сидеть не положено. Разве что в кресле наводчика…

Тимофей прошел к пушке. Сиденье отполировано общением с множеством задниц до белизны; маленькое — но удобное. А вот спинка (тоже маленькая — в полспины), видать, намерено сделана прямой: не откинешься. И руки деть некуда. Тимофей все же попытался пристроиться, прислонился к пушке, закрыл глаза. Нет, так не уснешь. Да и спать уже не хотелось — в кубрике покрыл остатки дефицита. Хорошо бы умыться, но чтобы умыться — нужно спуститься в каптерку, накачать воды… Такой подвиг был сейчас не для него.

Тимофей подошел к амбразуре.

Солнце уже перестало быть комком огня, обрело форму. Оно висело над горами, прикидывая, в какое из ущелий скользнуть со своей уже неопасной высоты. Долина была залита золотистым светом и покоем. Даже шоссе, ртутно отсвечивающее вдали и тепло-серое у подножия холма, дремало. Оно было почти пустым — очень непривычно, совсем как в мирный воскресный день. Эту пустоту подчеркивали два громоздких тупорылых автофургона, размалеванные в коричневое и голубое; они как раз проползали у подножия холма. За вторым фургоном на прицепе катила тележка, издали похожая на снарядную двуколку, нагруженная мешками; наверху лежал остромордый пес, вроде бы овчарка, но наверняка сказать трудно: для Тимофея все собаки подразделялись на два класса — дворняжки и овчарки. Был еще пудель Артемон, но вживую пуделей Тимофей не видел никогда.

Откуда-то сверху спустился Чапа и сел рядом с амбразурой.

— Не по душе менi оця тиша, товарыш командыр, — сказал он, оценивающе взглянув на Тимофея.

Тимофей согласно кивнул.

Теперь шоссе опустело совсем. Никого. От моста на выезде из ущелья и до поворота за следующий холм — никого. Собственно мост не был виден: он был перпендикулярен амбразуре, и впечатление было такое, словно шоссе парит над рекой.

Пусто и тихо.

Но вот из ущелья, из его плотной тени, посыпалась какая-то мелочь. Сбоку от амбразуры была укреплена на консоли стереотруба. Тимофей повернул ее, подкрутил настройку. Самокатчики. Судя по числу — взвод. Они ехали без строя, растянувшейся кучей; лениво крутили педали. Тимофей представил, что б от них осталось, кабы подпустить их поближе — и ударить из пулемета. Да ничего бы от них не осталось, все бы здесь полегли, до одного. Счастлив ваш бог, гады…

Потом проехали еще двое — от своих отбились. Но они не спешили догонять — война не убежит! Один даже за руль не держался, руки были заняты губной гармошкой, хотя играл он не все время: выдует несколько пронзительных звуков, скажет что-то — и оба закатываются от смеха.