|
Он словно сменил кожу. А может быть и тело. Хотя нет, тело осталось прежним, об этом напомнила рана в груди; Тимофей о ней успел забыть (верный признак, что дело идет на поправку) — и она тут же ревниво напомнила о себе. Значит — сменилась кожа. Можно сказать и так: погасла рефлексия (это для тебя, мой просвещенный читатель; Тимофей этого понятия никогда не узнает). Рефлексия — та же паутина, которая облепляет нас, когда мы слабы. И если в это время требуется принять решение, то думаешь уже не о деле, которое следует исполнить (как говорил в трамвае один мужик: дело не в воспитании — просто нет свободных мест; так и тут: дело не в характере — просто нет сил этот характер проявить), а лишь о паутине, о том, как от нее избавиться.
Итак — липкая паутина исчезла. И все стало просто. Отчего вдруг так занесло: «обрекаю на смерть»? Ведь можно откусить кусок — даже очень большой кусок — лишь бы не подавиться — откусить и слинять. Пока немцы доберутся сюда, мы через запасной выход в каптерке уберемся далеко… Тимофей повернулся к ребятам. Теперь он мог смотреть им в глаза. Сфокусировался на Ромке. — Ну?.. Ромка улыбнулся. — Я считаю, Тима… я считаю, что мы должны им сейчас ох как врезать! Уже легче. — Залогин? — Жаль… Мы здесь могли отлично передохнуть… А так чего же… В самом деле — почему б и не сжечь пару жестянок? — Чапа? — А шо Чапа? Я как усе… Тимофей взглянул на Медведева. Тот кивнул. Ах! — что бы ни отдал сейчас Саня за возможность воскликнуть (уж сколько раз в своих воображаемых новеллах он произносил эту фразу!): — Господа! мы имеем честь атаковать вас!.. Но вот случай представился — и нельзя. Не поймут. В казарме его бы точно не поняли. Некому. Из сослуживцев никто не читал «Трех мушкетеров», да и не только их: в казарме Саня ни разу никого не видал с книжкой. Впрочем: а что он сам прочитал — кроме газет и уставов — за последний год?.. Но лишить себя такого удовольствия он не мог. Ведь еще когда придется — не в мечтах, а наяву, по делу — произнести эту фразу. И он едва слышно, одними губами, все же прошептал: «Господа, мы имеем честь атаковать вас!» — Ты что-то сказал? — Все в порядке, товарищ командир, — опять улыбнулся Медведев. — Я сказал: «наконец-то». Тимофей понял, что это неправда, но ответ его устроил. Парень непрост, но даст бог — будет время — разберусь. Спросил: — Кто знает наводку? — Да что тут знать, Тима? — опередил всех Страшных. — Ты погляди, как все здесь просто: хоть через ствол наводи! Могу показать. — Не возникай. Твои знания мне известны. — Тимофей отодвинул его в сторону. — Так что — нет умельцев? — Дайте я спробую, товарыш командыр, — преодолевая неуверенность сказал Чапа. Тимофей эту неуверенность уловил, но он знал, что Чапа не из тех, кто полагается на авось. — Так шо був у мэнэ приятель… — Много слов. Садись в кресло. — Тимофей оглядел остальных. — Страшных — замковой и заряжающий. Залогин — снарядный. Тебе, Медведев, выпало катиться вниз и подавать бронебойные. Пока не получишь другого приказа — одни бронебойные. Разберешься? — Так я же ничего не увижу! — Ты что — в кино пришел? Выполняй приказ! Мотопехота и артиллерия уже были на этом берегу, и теперь на мост выползали танки второго танкового полка… А передовой дозор был уже здесь, уже поравнялся с остовом каземата. |
