«Отойти в сторону» — значит, не думать об этом. Тимофей попытался — но не удалось. Солдаты растягивались в цепь так непринужденно, словно им предстояла игра — игра в войну. Как это у них получается? Тимофей в атаку никогда не ходил, даже в учебную (специфика пограничной службы); воображение, которое и по природе своей вторично, имел неразвитое; оно играло весьма незначительную роль в его простой душевной жизни. Он привык думать конкретно, по конкретному поводу. Может быть, если бы он когда-нибудь слышал о мазохизме, он мог бы воспользоваться этой подсказкой, но психологические изыски ему были не ведомы. И потому он достал из своего опыта, как из солдатской торбы, простое и понятное объяснение: а может — они просто пьяны? Но тогда их движения не были бы так точны, они были бы как бы смазаны…

Так или нет — но вопрос был закрыт. И забыт. И Тимофей, получив необходимую свободу, смог заняться тем, что у него получалось лучше всего.

Эх, если б у него сейчас была его самозарядка!.. Винтовка была удачная, а уж оптика!.. Цейссовская, просветленная, силой превосходила нашу оптику раза в полтора, причем чистоты исключительной. Даже просто смотреть через нее было приятно: каждый предмет выявлял свою красоту и значительность; хотелось не просто смотреть — хотелось думать!.. хотя и не понятно — о чем. Оптика была призовая, комдив ее вручал перед строем всего погранотряда. Расстарался — добыл. А Тимофей не уберег… Сейчас посадил бы этого лейтенантика на пятую точку, — сразу бы уверенности у немцев поубавилось.

По-человечески против этого лейтенанта Тимофей ничего не имел, но в том-то и дело, что сейчас лейтенант не был для него человеком. Тимофей не думал о нем, как о себе подобном, что подразумевает прошлую жизнь, характер, душу, семью, мечты, может быть — даже идеалы. Не только мыслей таких — даже ощущения такого не было. Не было даже самой простой мысли: это — враг. Не было злости, не было ненависти. То есть, душа в этот момент в воинской работе Тимофея не участвовала. Только разум. Который, как известно — если не мешает душа — предпочитает сосредотачиваться на одном действии. (Досужие писательские вымыслы о способности замечательного литературного персонажа Юлия Цезаря управляться одновременно с тремя делами оставим на совести их авторов. Наука психология давно выяснила, что наш ум доминантен. Значит, для него естественно сосредотачиваться на одном. Как линза собирает поток света в одну точку, так и мозг собирает всю наличную информацию на одной задаче. Значит, когда вы за завтраком читаете газету и почесываетесь там, где чешется, — это не происходит одновременно, как у Юлия Цезаря. Технология простая: мозг быстро переключается с одной задачи на другую (одно пишем — два в уме), так быстро, что вы этого не замечаете.)

Так вот — о лейтенанте.

У Тимофея и на миг не возникло желания именно его убить. Так же, как вообще не было желания убивать. Он делал свою работу — и только. Жизнь поставила его в такие обстоятельства, что именно он должен был эту работу исполнить. Именно работу — не более того. Работа души закончилась в первый день войны. Душа пережила все, что ей пришлось пережить, расставила оценки — и закрылась. Тело получило программу, даже так, тело и разум: убивать врага. Убить как можно больше. Не впуская в память, исключив арифметику. Оставив единственную меру: как можно больше. И смерть лейтенанта была желательным этапом в этом процессе. Ведь если бы удалось убить лейтенанта, атака потеряла бы темп, а то и вовсе скомкалась. Это уже маленькая победа: выигрыш времени. Времени, которое получил бы Тимофей и потеряли бы немцы. Времени, которым Тимофей мог бы как-то распорядиться в своей работе — нанести немцам еще какой-то ущерб. Война — вся — складывается из таких вот минут. Но сейчас у Тимофея не было под рукой его снайперской винтовки, поэтому лейтенант пока мог пожить, и атака состоится естественным порядком.