Воспоминание о пережитом страхе не отпускало Чапу. Вроде бы — чего особенного? Страх на войне — обычное дело. Без встречи с ним — если ты существуешь рядом с врагом — и дня не проживешь. Этой войне всего несколько дней, а если посчитать, сколько раз за это время у Чапы обмирала душа… Бывало. Обмирала. Но уже через минуту от пережитого чувства следа не оставалось, потому что место страха — без паузы, сразу — заливало чувство жизни. Необычайно яркое чувство жизни. Словно в жаркий день умылся родниковой водой — и смыл ею не только пот и усталость, но и мысли. Однако страх, пережитый только что… Этот страх был не такой, как прежние страхи. Он был другой. Чужой. Прежние страхи были частью Чапы, какой-то гранью его души. Родное и понятное. А этот был чужим, невесть откуда взявшимся. Отвратительным. Он хотел сожрать Чапу. Не успел. Но за те мгновения, пока он держал Чапу, вонзившись в него когтями, этот страх успел высосать из Чапы все соки. И еще осталось от него такое липкое, незабываемо мерзкое ощущение…

Чапа медленно, подволакивая ноги, подошел к амбразуре. Пока шел — где-то далеко за спиной — с небольшой паузой — взорвались еще две гранаты. Ну и дерьмо же я, еще раз подумал Чапа. Он снял с крюка автомат, забросил на правое плечо. Ручка затвора уткнулась ему в ребро, но Чапа не стал тратить время на раздумье: а как же немцы его носят — чтоб не давило? И выглядывать в амбразуру не стал. После пережитой только что стыдобы он был к себе жесток. Уже не казнился, но решил, что и спуску себе больше не даст. Взялся за штурвал, навалился на него — и неторопливо, без спешки, намеренно не глядя — а что там, снаружи, — раскрыл амбразуру во всю ширь. До упора. Последние сантиметры дались ему особенно тяжело (вычищу землю из пазов обязательно… и смажу всю систему… это же не дело, чтоб вот так…). Танки натужно ревели где-то рядом, но Чапа заставил себя не смотреть на них. Вот раскрою полностью (в этом не было нужды) — тогда и поглядим друг другу в глаза…

Глупо, конечно. Но, может, и не так уж глупо, если есть шанс вернуть самоуважение.

Даже закончив с амбразурой, Чапа не позволил себе спешить. Неторопливо повернулся. Оба средних танка были все еще в мертвой зоне. Солдаты… Чапа сначала увидал только одного: он горел. Пламя было большое, с тяжелым, жирным дымом. Немец лежал, уткнувшись в землю лицом, раскинув руки и ноги; горела и спина, и руки, и ноги, и земля возле. Чапа не сразу понял, как такое могло случиться, потом до него дошло: огнеметчик. От меча и погибнешь. В этом что-то было… Еще двое автоматчиков отползали вниз по склону. Они были на виду, то и дело оглядывались — искали, где бы укрыться, но пулеметы по ним не стреляли… Потом Чапа увидал еще одного. Он пристроился вплотную к танку, но был не на ногах, а на четвереньках, и так перебегал то левей, то правее. Понятно: прятался от пулеметов. Для остальных (Чапа и теперь не стал их считать) война уже закончилась.

На душе все еще было тяжело.

А уж как обидно!.. Теперь он не сможет вспоминать этот бой с гордостью, потому что такое пятно разве смоешь? Пусть о нем не знает никто… и слава богу, что никто не узнает… но теперь уважение и любовь товарищей… от каждого знака этой любви будет просыпаться такой стыд…

Нужно было что-то сделать. Пройти по самому краю. По лезвию: пусть Господь рассудит. Сделать что-то такое, чтобы если не заслониться совсем от памяти о пережитом страхе, то хотя бы ослабить давление на душу… Танки для этого вполне годились. Если они вылезут из мертвой зоны одновременно — у них будет двукратное преимущество. Пусть! Именно это и нужно. Одного — может быть — надеюсь — я еще смогу опередить, спокойно думал Чапа, но уж второй-то успеет выстрелить. Пусть! Я не побегу.