Не получилось.

Один танк застрял. Сунулся туда, сюда — и смирился. Стал. И только башня слегка поворачивалась влево-вправо.

Но водитель второго танка был куда выше классом. Чтобы такое понять — не обязательно быть знатоком. Этот танк словно танцевал на склоне. Он то пробегал несколько метров вдоль, то разворачивался одной гусеницей, то второй, то пятился — пятился не вниз, а вверх! — и вдруг опять разворачивался, и тогда становилось очевидным, что он выиграл очередные три-четыре метра. А ведь сможет! Еще немного — и его пушка, опущенная до предела, почти между гусениц, увидит, наконец, амбразуру дота…

Надо сказать, что ни о чем таком Чапа не думал. Он просто ждал. Он знал, что успеет выстрелить первым, что поединок уже выигран; выходит — это не тот случай, который снимет груз с его души. Жаль. Придется жить с тем, что имеешь, как с грязными руками. Когда еще случится их отмыть… Чапа только одного не мог понять: ведь немец такой опытный, наверняка — бывалый… ну если ты такой опытный — неужели не соображаешь, что лезешь на верную гибель? Были бы вы вдвоем — понятно. Но другой-то вышел из игры… Может — пошел на принцип? Но война — это не партийка в подкидного дурака; тут за самолюбие расплачиваешься не интересом…

Да, самое простое объяснение: немца зашкалило, зашорило — и ему уже не важно, что он один, забыл, что надо следить за общей картиной боя.

Как бы там ни было, он таки смог, одолел контрэскарп, добрался до последнего перегиба склона. Дальше была прямая, и когда танк, вгрызаясь в грунт, сантиметр за сантиметром выдвигался, выдряпывался, заполняя окуляр дальномера (Чапа уже три-четыре секунды назад мог выстрелить, но тянул, тянул — против разума давал шанс немцу: вот опустится, увидит меня — вот тогда… ведь так хотелось отмыться!), — в этот момент Чапа выстрелил. Все же — вовремя. Натура взяла свое. Бронебойный вошел в самое уязвимое место — в брюхо. Танк замер. Он словно завис, он словно парил в воздухе, а затем взрывом его как бы развернуло изнутри. Он стал сразу вдвое ниже, просел башней на грунт, гусеницами в стороны — распятый, как жаба на столе у препаратора, — и таким плоским утюгом пополз назад, вниз, доламывая уцелевшие после обстрела молоденькие ветви кустов, пока не уткнулся в обнаженный выступ гранита.

Чапа положил руки на ствол пушки, опустил на них голову. В душе была пустота. И в теле пустота. Чапа еще никогда так не уставал, а уж ему, поверьте на слово, в его пока недолгой жизни случалось потрудиться; было с чем сравнить…

Задребезжал телефон.

Звук тянулся к Чапе из далекого далека, царапал сознание когтистой лапкой, пока Чапа не понял, что это телефон и что это его вызывают. Поднял голову. Снял наушники. Встал. Тело пустое. Ну что там еще?.. Чапа видел, как пользуются телефоном, покрутил ручку — и только потом поднял трубку.

— Але.

— Ну ты и клоун, Чапа! — Это Ромка. Уж кому бы о клоунах говорить — только не ему. — Не мог ему раньше врезать?

Сначала осознался гул и нарастающие, всплывающие из бездонной глубины удары пульса. Пульс наполнил тело и теперь гудел в голове, как в пустой железной бочке. Тьма. Но боли нет — уже хорошо. Теперь надо собраться с силами — и открыть глаза…

— Тима! Тима! Да очнись же ты!..

Что-то далекое, из детства, попыталось сформироваться перед внутренним взором (а может и сформировалось на миг — Тимофей не успел разглядеть), но усилие прервало этот процесс.