Это было в полуподвале напротив входа в университетский сквер, в забегаловке «Последнее утешение». Очевидно, пили пиво, возможно — закусывали тушеной капустой с поджаркой: сейчас этого майор Ортнер точно не помнил. Их было пятеро, и разговор был обычный, и только Готфрид не принимал в нем участия, смотрел в пространство перед собою пустыми глазами.

— Если не секрет, — сказал ему Иоахим Ортнер, — каким образом ты находишь такое сочетание слов (совершенно обычных, простых слов), что они начинают жить. И светиться.

— Светиться? — удивился Готфрид.

— Еще как!

— Не замечал. И никогда не стремился к этому.

— Но ты их ставишь рядом — и между ними возникает… — Иоахим Ортнер поискал — уж так ему хотелось выразиться свежо и точно! — но рука, погрузившись во мрак, ухватила пустоту. Опереться было не на что. И он смирился. — Прости за банальность: твои слова соединяет как бы вольтова дуга.

Готфрид почесал нос, и по его взгляду было видно, что он честно пытается думать. Но из этого ничего не вышло — и он пожал плечами.

— Не знаю… Ей-богу, не знаю. Я ведь не пишу специально. И это случается так редко! Я бы так сказал: оно происходит само собой.

— Но ведь что-то же этому предшествует!

— Ах, ты об этом… Конечно. Я узнаю об этом… иногда накануне… а иногда буквально за минуту до того, как это произойдет. Я начинаю слышать какой-то гул, а затем вижу… Ну представь, Иоахим, что ты продвигаешься по нашей воскресной тропе, бочком, прижимаясь к граниту спиной, боясь оступиться, стараясь не смотреть в пропасть, потому что она так притягательна… И вдруг ты осознаешь, что перед тобой не пустота, а иной мир, который всегда рядом с тобой, мир, в который ты надеешься когда-то попасть, перейдя черту… Этот мир всегда в тебе, всегда был в тебе, иногда открываясь тебе в твоих снах… и тут вдруг ты начинаешь — не видеть! нет! — ты начинаешь ощущать его присутствие, себя в нем… Это такой прилив! — я тебе передать не могу. Понимаешь? — избыток. Как болезнь. И чтобы от него избавиться, чтобы выздороветь, нужно как-то выплеснуться. Я выплескиваюсь стихами. Вернее — они пишутся сами, я их только фиксирую на бумаге. И поскольку я не знаю ни заранее, ни в процессе письма — о чем они будут… Прости, Иоахим, но этого я не могу объяснить.

— Ты хочешь сказать, Готфрид (я не раз слышал такую версию), что тебе их диктует Господь?

— Помилуй, дружище! — мягко улыбнулся Готфрид. — Неужели во мне можно заподозрить такую гордыню? Я совсем об ином. Я всего лишь хотел тебе напомнить, что мы живем в мире, где все вещно, потому что таким его воспринимают наши глаза, уши, кожа, нос, язык. Тяжесть стекла этих кружек, горьковатый вкус пива, аромат травок, которыми приправлена эта капуста. (Значит, все-таки память мне не изменила, подумал майор Ортнер: там была капуста.) Как ты любишь говорить: все тривиально. Но кроме глаз и ушей, кроме кожи, носа и языка мы имеем еще какие-то центры, предположим — нерасшифрованный наукой эпифиз, и эти центры так же естественно, как язык различает вкус капусты, различают в нас и вокруг нас иной мир. Такой же реальный, как и наш. Но более энергоемкий и тоньше организованный. Иногда он открывается человеку. Почему? За что? Или скажем так: с какой целью?.. Если б я знал, почему иногда он открывается мне…

Что чувствовал студент Иоахим Ортнер, слушая это? Будем откровенны: чувствовал ненависть.