Майор Ортнер поднялся и отступил, чтобы быть лицом и к полковнику, и к генералу. Полковник отечески коснулся его плеча — «Сидите, сидите, майор…» — сильной рукой легко зацепил свободную табуретку и уселся рядом с ним.

— Я уже распорядился, господин генерал. Не позже четырех утра гауптман Клюге с его батареей будет на месте.

— Сейчас рано светает, — сказали господин генерал. — Они не успеют окопаться.

— В этом нет смысла, господин генерал. — Полковник ни одной нотой не противоречил, он только излагал суть дела. — Где бы Клюге ни окопался — для русских, с этого холма, они будут как на ладони. Четыре снаряда — по одному на каждую пушку — и нет батареи. Мы договорились, что Клюге расположится в овражке… — Полковник привстал, неторопливо пригляделся к карте; наконец ткнул пальцем: — Вот здесь. Пока дот будут бомбить — они успеют выскочить на прямую наводку.

Господин генерал ответили не сразу.

— Смертельный номер…

— Дуэль, — согласился полковник.

На него приятно смотреть, — уже не в первый раз признал майор Ортнер. Типичный прибалт: высокий, широкий в кости, с резкими, будто их сработали одним взмахом топора, чертами лица. Глубоко посаженные серые глаза, пепельная, аккуратная щетина волос; кисть большая и сильная, с длинными выразительными пальцами. Викинг с картинки! Что бы такую внешность человеку комильфо! — нет, плебею досталась. Плебейство не таилось в нем, оно выпирало в каждой мелочи: как полковник хрустел пальцами, как бездарно был пошит его тщательно выутюженный мундир, как он почесывал кончик носа мундштуком. Правда, ни хруста, ни мундштука при генерале он себе не позволял, но при подчиненных держался вполне свободно. Один этот мундштук, набранный из разноцветных кружочков прозрачного плексигласа — даже не будь всего остального, — один этот мундштук сразу выдавал полковника с головой. Мундштук был настолько вульгарный, что буквально лез в глаза. Он был вроде визитной карточки полковника: «Я — плебей!» Ну, плебей, думал майор Ортнер, ну и что? Мой бог, нашел чем хвастать…

Полковник повернулся к майору Ортнеру и разглядывал его секунд десять, словно видел впервые и хотел сложить о нем какое-то мнение. Он ищет (и не только в моих глазах и в лице, но и в искаженной пластике тела, и в эманации, которая исходит от меня) признаки страха, — понял майор Ортнер. Страха или растерянности. Или тупой готовности исполнить любой приказ. Тогда он (может быть — с удовольствием) решит, что прежнее впечатление обо мне, сложившееся за предыдущие дни, было ложным.

— Я узнал об этом деле всего пару часов назад, — сказал наконец полковник. — Господин генерал сам выбрал вас, майор, в исполнители. И сказал, что сам введет вас в курс дела.

Он взглянул на господина генерала. Господин генерал кивнули.

Если честно — майор Ортнер все еще переваривал удар, все еще гасил его в себе, поэтому думать четко и ясно пока не мог. Все силы пока шли на то, чтобы не показать смятения в душе. Но ведь когда-то это должно было случиться! — внушал он себе. Не сейчас — так через неделю, через месяц. И не мне идти в атаку, — так чего ради я уже хороню себя? Ну не получится… скорей всего — не получится… Я не представлял, как это будет; по мнению дяди — процедура техническая: побывал на фронте, непосредственно участвовал в боевых действиях, отличился (или начальство представит дело так, что отличился), получил на грудь знак боевого отличия — и все! можешь участвовать в этой войне дальше, но настоящая война для тебя уже закончилась! мяч примет дядя, а уж он постарается довести мою игру до победы…

Так это представлялось…

Сложилось иначе.