Полковник усмехнулся, но удержался от комментария и опять кивнул.

— Мне нравится, майор, как быстро вы адаптировались к задаче, — сказали господин генерал.

Удивительное дело: банальная, пустая фраза, — но она смыла все кристаллы. В голове опять была пустота.

Майор Ортнер встал.

— Похоже, — сказали господин генерал, — у вас уже есть план?..

Вопрос был задан таким образом, что на него можно было не отвечать.

— Тяжелые бомбы, — напомнил майор Ортнер.

— Я помню, — сказал генерал. Он сложил карту и протянул ее майору Ортнеру. — Пользуйтесь. Очень рассчитываю на ваш успех.

Можно было просто отдать честь и выйти; пожалуй, так было бы лучше всего; но ведь между майором Ортнером и господином генералом… даже и не передашь словами то противостояние, которое было между ними. Оно было на уровне чувств, на уровне собачьего нюха. Оно никуда не делось. Может, у меня уже никогда не будет другого случая, подумал майор Ортнер, вспомнив о смерти, и все-таки не удержался, все-таки произнес:

— Успех… Если б он только от меня зависел!.. — Майор Ортнер все же подавил в себе иронию и взглянул прямо в глаза господину генералу. — Как утверждал великий Мольтке: всегда побеждает судьба.

Разведчики ему понравились. Они были уже в камуфляже, даже на касках камуфляжные колпаки, автоматы обмотаны такими же тряпицами, ни одна металлическая деталь не блестит, на ногах вместо солдатских сапог высокие ботинки из телячьей кожи. По тому, как они вошли неслышно, можно догадаться, что и подметки у них мягчайшие. Мешковатый камуфляж делал их более массивными, чем они были на самом деле, но и так видно, что парни крепкие. Лица… В лице разведчика всегда есть нечто, отличающее его от обычного солдата. На фронте каждый солдат ходит по краю; даже когда он не помнит о смерти, его подсознание чувствует ее присутствие, — и это видно по его глазам, по зажатости, по неосознанному стремлению стать маленьким и незаметным. Его бравада — это протестная реакция, не более того. Он пытается убедить — прежде всего себя, — что он прежний, такой же, каким был до того, как попал на фронт. А разведчик — настоящий разведчик — уже перешел черту. Он вычеркнул смерть из числа критериев. Как альпинист — или возьмем еще острее — как скалолаз, по собственному желанию рискующий жизнью, как парашютист, как горнолыжник, стремительно проносящийся между деревьев, — разведчик (когда он в деле) воспринимает жизнь столь обостренно, это такой форсаж! — что потом, кажется, никакого спирта не хватит, чтобы его душа расслабилась, а тело смогло заменить перегоревшие предохранители и опять наполнить пустой аккумулятор. Но пройдет несколько дней — и он ощутит неясную тоску, какую-то пустоту, недостачу. Он ощутит пресность окружающей жизни, серость ее. Он бы смирился с этим, но ведь он знает, что рядом, в нескольких сотнях метров отсюда, за минным полем и колючей проволокой — совсем другой мир. Не внешне другой, а в твоем восприятии, в твоем переживании его. Ах! лежать под кустом в двух шагах от мирно беседующих врагов… и чтоб один из них, докурив сигарету, отошел к кусту и помочился на тебя, продолжая через плечо говорить что-то забавное своим приятелям, а ты представляешь, как через час или два, когда он выйдет из блиндажа один, неторопливо проведешь по его шее ножом, и как при этом скрипнут (ты это услышишь не ухом, а ладонью, в которой держишь нож), рассекаемые лезвием хрящи его глотки…

Смерть… Что смерть? — она всегда рядом, даже и не на войне. Она является, чтобы освободить твою душу от тела; именно так: дать душе свободу.